Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

Старик Эрмс жадно затянулся и закашлялся:

– Полвека этой дряни не пробовал. А хороша…

Несколько минут он молча курил, глядя вдаль, на склоны гор в розоватой глазури вереска. А потом снова заговорил:

– С Ллойдом и Мэтью мы вместе росли. Я им за старшего брата был, любил обоих так, что сердце заходилось. Они вроде господские дети были, а беспризорники – почище моего. Потому, как лэрд Гектор преставился, я им первый поклялся, что никогда нашего Приюта не предам, хоть бы к столбу поставили да хворостом обложили. А только всегда они разные были, Мэтт с Ллойдом… Мэтт – тот хозяйственный вырос, до жизни жадный. Все мечтал, как сады расширим, овец заведем каких-то особых, породистых, да библиотеку собирал. А Ллойд навроде меня был. Ему покоя хотелось, и чтоб семья в сборе, и никто чтоб сюда руками вонючими не лез. Сильно они, бывало, сварились, порой до драки… Мэтту новые меха для кузни подавай, хитрые какие-то, чтоб сами работали, без подмастерья. А Ллойд – тот насмерть стоит: ему свои меха хороши, и отроки все при деле. Но они всегда мирились как-то. Пока однажды Мэтт куда-то верхами не двинул да пропал, а назавтра к вечеру Ллойд его уж мертвым привез, избитым так, что черти б прослезились, да рана от топора поперек темени… Ох, убивались мы, Господь милосердный. И все б отболело, да только я-то знал – никакая Мария Кровавая там и не чихала. Мэтт-то за мастерами поехал, решил котельную в доме оборудовать, чтоб теплей было, да горячая вода. А Ллойд за ним ринулся, отговорить чаял. Да видно, заговорились они… Помню я, как Ллойд потом рыдал, голодом себя морил, молился часами, аж почернел весь. А я все со страху помирал, что вылезет правда из-под половиц, и не видать бы больше клану покоя. Когда Дон пропал, я тоже думал – сбежал парень, папашина кровушка взыграла. Не знаю, чего я тогда больше боялся. Что совсем сгинет пацан, или что вернется, да гостей незваных приведет, и быть тогда беде. На таком клочке земли пять выстрелов – уже война. А он эвон какой стал…

Поднявшись с бревна, папаша Эрмс приложил к глазам ладонь и оглядел позолоченные тусклым солнцем шпили башен:

– Ничего, офицер, все наладится. Я-то Шарпов знаю, у этого клана хребтина железная. Ллойд никогда б уклад старый шатать не позволил, но, раз уж оно само хрястнуло – теперь придется что-то менять. Дай только бог, чтоб к добру.

Судья Сольден долго смотрела, как старик идет к воротам, беспечно дымя остатком сигареты. Затем обернулась к дочери:

– Я пойду успокою пилотов. Знаю, ты здесь никого не боишься, но сделай милость, будь осторожна. Под нами буквально горит земля.

***

Да, Мэгги чувствовала это. Как дымно тлеет, потрескивая, окружающая ее тишина. Как она безмолвно закипает, будто плотно закупоренный горшок, готовый в свой час с грохотом снести крышку.

В поместье царила молчаливая тревога. Все прилежно занимались обычными делами, будто не вспоминая об утреннем происшествии, о разоблачениях Дона и Эрмса, и даже словно не помня о чужаках.

Мэг не видела родителей почти весь день, с таким же уже привычным усердием занимаясь насущными хозяйственными хлопотами, отвлекавшими от дурных мыслей. Она резала на лугу чабрец, вместе с Вилмой и Сондрой складывала в сундуки просохшее белье, перекладывая пряно пахнущими веточками, затем отправилась на кухню, вдруг ощутив, что до тошного комка в горле боится потерять доверие Катрины после всего произошедшего. Оказывается, она успела всерьез привязаться к суетливой стряпухе.

Но Катрина лишь по своему обыкновению огладила Мэг по чепцу и усадила за чистку овощей и просеивание муки. Однако девушка уже знала законы этого дома – тут не принято было молчать, когда на душе камень. "Молчание – омут, где родятся бесы", – этот принцип покойного пастора она не раз слышала от самой стряпухи и сейчас как никогда была согласна с ним.

– Катрина, вы тоже думаете, что это мы со всем виноваты? – напрямик спросила она, глядя, как женщина потрошит рыбу, то и дело неловко потирая поясницу запястьем.

Стряпуха обернулась:

– Не мне виноватых искать, на то лэрд есть, – бесцветно ответила она, – и пусть отец Ллойд и впрямь затевал дурное – а только мне он пастырем был и утешителем, и дыра теперь в душе – не залатаешь.

Она отложила нож и подняла на Мэгги усталые, бесконечно старые глаза:

– Ты уйдешь теперь, детка? – тихо спросила она, – как же ты там будешь, милая?

У Мэгги защипало в горле, но Катрина не ждала ответа. Мать Гризельды уже знала, что уходящего не остановить. Сточенный нож снова заскреб по блестящим рыбьим бокам, и крылья вимпла скрыли слезы, потекшие по щекам.

…Этот день был тяжел, как мешок мокрого песка. Невыносим, удушлив, будто где-то в доме лежал смертельно больной человек. Шарпам было не привыкать к болезням и смертям, но сегодня впервые все было иначе: болен был сам клан, весь организм этой сплоченной семьи был охвачен общим воспалением, полыхал тряским жаром и знал, что эта хворь не пройдет сама.

Вечером клан по обыкновению собрался за ужином. Сольдены тоже были здесь, лично приглашенные к столу. И все было как обычно – и тонкий фарфор, и начищенное серебро, и факелы, в огнях которых сияли рукояти мечей и медные буквы заветов лэрда Руэра Шарпа. Только вместо виски к столу подали вино из пузатого бочонка, специально поднятого из погребов и опутанного паутиной.

Место пастора во главе стола пустовало, и Гордон, по-прежнему занимавший стул по правую руку, встал для произнесения молитвы. Прозвучало общее "Аминь", и за столом повисла такая же болезненная пульсирующая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов и там и сям отрывистыми словами.

– Надеюсь, это не последняя наша трапеза, – прошептала Эмили, берясь за старинную серебряную вилку, а Кларк невесело усмехнулся, поднимая массивный бокал, больше похожий на кубок:

– Этому вину не меньше восьмидесяти лет, Эм. Утешимся хотя бы этим.

Эмили не улыбнулась в ответ. Осторожно разламывая вилкой тушеные овощи, она задумчиво спросила:

– Кларк, почему эти люди еще утром готовы были нас убить, а сейчас мирно сидят с нами за одним столом? Я думала, после смерти этого психа тут будет настоящее восстание…

Сольден хмуро допил вино.

– Мне кажется, я понимаю. Эти люди не умеют толком ненавидеть, Эм. Это чувство в их жизни отсутствует. У них нет даже привилегии ненавидеть друг друга. Здесь не пошлешь соседа к черту и не переедешь в другой район. Все