Книга вины - Кэтрин Чиджи

– Конек, – поправила Диана. – Ай.

– Конек, – повторил Уильям. Он осторожно расстегнул ремешок и стащил туфлю. Положил руку ей на лодыжку, будто хотел согреть растянутую мышцу.

Диана медленно вздохнула и умолкла, и они оба замерли в этом положении. Потом Диана сказала что-то невнятное, и мы попросили ее повторить.

– У меня же будет другая семья? – пробормотала она, не сводя глаз с руки Уильяма, лежавшей на ее ноге. Ее веки отливали океанской синевой.

– Конечно, – утешил ее Лоуренс, но ни один из нас ему не поверил.

Дневная мама смотрела в окно на чахлые буддлеи и побуревшие гортензии, которые никто не обрезал, на проплешины на гравийной дорожке, которые никто не разровнял граблями. Разве это не должно было плохо отразиться на репутации приюта? Но наших матерей, кажется, все перестало заботить. “Айриш Роверс” пели, что дети и цветы – их сестры и братья.

– Я думаю, вам нужна квалифицированная помощь, – сказал Уильям. – Вы можете наступать на ногу?

– Не знаю. – Вид у Дианы был такой, будто ей на самом деле больно.

Уильям обнял ее за плечи, и она сдвинулась на край кушетки, а потом, опираясь на него, попыталась встать.

– Я отвезу вас в больницу, – сказал он. – Вероятно, это перелом.

Он сам однажды попал в больницу с переломом, так что знал, каково это, – когда нам было по девять лет, он спрыгнул с дерева, чтобы напугать Лоуренса, и сломал запястье. Всю ночь он хныкал, баюкая свою изувеченную руку, а к утру она посинела. Доктору Роучу хватило одного взгляда, чтобы усадить его в свой “ягуар”, а мы с Лоуренсом и еще парой мальчиков, которые еще жили в приюте, стояли и смотрели, как они исчезают за воротами. Счастливчик, сказали мы, и Утренняя мама, услышав нас, возразила, что Уильям вовсе не счастливчик, что он очень глупый и очень безответственный мальчик, и его поступок будет занесен в “Книгу вины”. Но, вернувшись, Уильям подтвердил, что ему действительно повезло: доктор Роуч купил ему корнуоллский пирожок и шоколадный батончик, не заставляя ни с кем делиться, а по дороге домой Синтия заснула у него на коленях и даже не проснулась, когда он вывернул ей ухо наизнанку. По его словам, в больнице было полно людей, которые себе что-то поранили или сломали, и никто их не ругал, а родные сидели рядом, держали их за руки и ласково с ними разговаривали, и все думали, что доктор Роуч – его дедушка, и доктор Роуч не стал их поправлять. Целых шесть недель нам с Лоуренсом приходилось помогать Уильяму застегивать пуговицы и резать еду, словно мы его рабы. Потом гипс начал вонять, а когда его сняли, рука Уильяма была совсем бледной, дряблой и тоньше, чем вторая. Рука маленького мальчика или девочки. Впервые мы выглядели по-разному. Но это продлилось недолго.

Уильям и Диана вместе ковыляли через игровую. Он провел ее подальше от острых углов радиолы и предостерег, что сейчас будет край коврика, чтобы она не споткнулась, а она жалась к нему, кривясь и стараясь не плакать, и наконец они исчезли в коридоре.

Мы с Лоуренсом захлопали в ладоши – разве Уильям не молодец? Разве он не проявил доброту? Карен не присоединилась к нам, но, с другой стороны, она держала в руках недоеденную мармеладную челюсть, потому что класть ее обратно на тарелку было бы некультурно.

– Да, очень хорошо, – сказала Дневная мама, по-прежнему глядя в окно. – Очень убедительно.

И тут музыка начала заедать. Что же с нами, что же с нами, что же с нами, – повторяли, заикаясь, “Айриш Роверс”.

Дневная мама бросилась к радиоле и подняла иглу. Держа пластинку двумя ладонями за тонкие ребра, она стала наклонять ее туда-сюда, и желобки заблестели, как лакричные улитки.

– Кто-то ее трогал, – сказала она. – Кто-то совал свои грязные пальцы куда не следует.

И заплакала.

Мы переглянулись. Никто не знал, что делать. Матери никогда не плакали и, более того, сами убеждали нас, что плакать бессмысленно. Уильям и Диана бочком вернулись в комнату и остановились у кушетки, не решаясь сесть. На какое-то абсурдное мгновение я подумал, что Дневная мама возьмет у нас отпечатки пальцев, чтобы сравнить их с отпечатками на пластинке. Отправит ее на экспертизу.

– Думаю, это просто пыль, – начал наконец Лоуренс. – Где твоя бархатная салфетка?

– Да ты посмотри, – сказала Дневная мама. – Она поцарапана. Царапину не сотрешь.

Лоуренс склонился над пластинкой:

– Я правда не вижу…

– Она испорчена.

Дневная мама снова начала всхлипывать, и Лоуренс обнял ее.

– Мы поедем в магазин. В большой магазин в городе, где продаются пластинки. Мы купим тебе новую.

– Что? – Она шмыгнула носом.

– Мы найдем другую пластинку. Давай же поедем вместе. Может, мы даже увидим принцессу Маргарет – мне кажется, она любит ходить по магазинам.

– Что ты несешь?

– Ну, – пробормотал Лоуренс растерянно, – я изображаю доброго самарянина. Я решил, что теперь моя очередь притворяться.

– Притворяться? – переспросила Дневная мама. – Ты думаешь, я это сделала специально ради какой-то дурацкой игры, придуманной министром?

– Я… я не знаю.

– Ты думаешь, я сама ее поцарапала?

– Нет. – Лоуренс поник. Он просто хотел проявить доброту.

Она оглядела комнату и всех нас.

– Нет, – сказали мы.

Конечно, она ее не царапала. Мы знали, как она бережет свою коллекцию, как мечтает взять пластинки с собой в маленький домик, который купит, когда выиграет в “Найди мяч”. Но иногда что-то ломается, и это нельзя ни предотвратить, ни исправить. Нельзя.

Нэнси

Тем утром вместе с остальной почтой в щель двери сунули большой коричневый конверт. Подобрав его с коврика, мать Нэнси вскрикнула, будто поранилась, и положила его на кухонный стол. Расхаживая туда-сюда в своем стеганом халате и в колючих бигуди, она то и дело поглядывала на конверт. Нэнси смогла разобрать слова На службе Ее Величества сверху и Министерство по вопросам одиночества, Лондон более мелкими буквами в левом нижнем углу. Когда мать ушла одеваться и укладывать волосы, Нэнси дотронулась до конверта кончиком пальца. Встряхнула, как встряхивала рождественские подарки. Понюхала тонкую бумагу, посмотрела на свет. Трудно было понять, что внутри, но на ощупь конверт был толще обычного письма. Весь день мать ходила вокруг конверта – косилась на него, когда сметала крошки после завтрака, и прогнала кота, растянувшегося на нем в лучах послеобеденного солнца. Наконец после ужина – тостов с фасолью, которые, по словам родителей, Нэнси полагалось любить, и мусса со вкусом сливочной ириски на десерт – они уселись по разные стороны стола, положив конверт перед собой.

– Мне открыть? –