Книга вины - Кэтрин Чиджи

– И он его выбил! Выбил! – заорал Уильям.

– Это не по правилам! – крикнул Лоуренс.

Он швырнул яблоко обратно, и оно попало Уильяму по голове. Уильям поймал его и откусил большой кусок с целой стороны, заглотив по меньшей мере половину. Безо всякой причины я взревел и бросился на Лоуренса, сбил его с ног, а потом Уильям присоединился к нам, и мы покатились по земле – рычащий клубок из мальчиков.

– Вы правда думаете, что теперь можно забыть о хороших манерах, которым вас учили? – спросила Утренняя мама, встав над нами так, что заслонила солнце. – Хулиганите. Ломаете свою работу с Дня рукоделия – да-да, не беспокойтесь, я все знаю. Я все записала. Семьи сразу же вернут вас обратно, как только поймут, что к ним попали такие дикари.

Мы сидели тяжело дыша, в промокших от росы пижамах, все в грязи и траве. Внезапно нам стало холодно.

Наверное, она права. Нас опять отправят сюда.

– Прости, Утренняя мама, – сказали мы, выпуская друг друга.

Мы вошли в дом и оделись, а потом спустились в библиотеку, где стали изучать “Фантастический мир магии” – примитивные верования, все еще процветавшие среди некоторых отсталых народов. По очереди рассматривали изображение сердца теленка, утыканного булавками, шипами и веточками гамамелиса.

Вечером, после ужина, когда мы почистили зубы и надели халаты, Дневная мама отперла дверь, ведущую в северное крыло, и провела нас в их личные комнаты. Мы прошли мимо спален – в каждой стояла узкая кровать и простой комод. Я мельком увидел чулки, висящие на сушилке, как сброшенные шкурки. На прикроватной тумбочке – банку со сладостями, а рядом куклу со стеклянными глазами, в вязаном платьице, которая тянулась ко мне, словно хотела, чтобы я взял ее на руки. Плакат на стене с изображением балерины. Фотографии королевской семьи, вырезанные из “Женского мира”.

Утренняя и Ночная мамы ждали в своей гостиной. Утренняя мама уже была в домашнем халате и тапках, Ночная мама – в элегантной юбке в гусиную лапку и голубой шелковой блузке. Мне показалось, что она вздрогнула, когда Уильям сел рядом с ней. В углу стоял черный телефон со снятой с рычага трубкой.

Дневная мама убрала со стула свою корзинку для шитья, чтобы освободить место для меня. Потом принесла нам по стакану апельсинового сока и поставила на низкий стеклянный столик, стараясь устроить нам особенный вечер, но меня не отпускала тревога. Дневная мама то и дело поглядывала на часы, пока мы пили сок и показывали друг другу язык, проверяя, не стал ли он оранжевым, и вскоре пришло время включать телевизор. Мы увидели сплошные помехи, бело-серую рябь, и Дневная мама принялась возиться с антенной, крутя туда-сюда длинные, похожие на спицы усы, а мы вглядывались в экран, пытаясь рассмотреть себя.

– Ты только хуже делаешь! – не выдержала Утренняя мама. – Мы так все пропустим! – Она прогнала Дневную маму и принялась настраивать антенну сама. – Я же говорила, надо включать заранее.

– Уж извини, – сказала Дневная мама, – но лично я не хочу больше слышать о бедном лорде Маунтбеттене.

Утренняя мама скривилась, как будто это могло помочь, но тут наконец антенна поймала сигнал, и мы увидели верхнюю половину мужчины в костюме, а за ним – изображение приюта, нашего приюта.

– Нам ничего не слышно, – недовольно сказал Уильям.

Ночная мама взглянула на него – и поежилась. Или нет?

– Минутку, – сказала Утренняя мама.

Она подождала, пока мужчина закончит говорить и на экране появится министр по вопросам одиночества, а потом прибавила громкость.

Нам уже доводилось смотреть телевизор: каждое Рождество матери приводили нас в свою гостиную, чтобы вместе послушать обращение королевы, в котором она говорила о единстве, семье и надежде, и к плечу у нее была приколота большая брошь. Однако на этот раз все было по-другому. Министр была на экране, но одновременно она была и в нашем саду, и мы знали, что видим свое прошлое или сон о своем прошлом, и нас охватило странное чувство, будто если выглянуть на улицу, то мы увидим, как министр стоит перед папоротниками и как мы сами играем в крикет и в чехарду и собираем яблоки, а если открыть окно, то услышим, как мы сами говорим: Это моя самая большая мечта, да, самая большая, а мальчики в телевизоре своего рода призраки, которые в любую минуту могут раствориться в наших воспоминаниях.

– Они не показали, как мы застилаем постели, – вздохнул Лоуренс, когда репортаж закончился. – А я так старался. Идеально ровные уголки.

Да, это обидно, но, с другой стороны, они не показали, как Уильям хамит, и за это надо сказать спасибо. Правда?

– Они же говорили, что не будут использовать все материалы, – ответила Утренняя мама. – Вырежут кусок здесь, склеят с куском там. Помните?

Именно это они и сделали, а мы даже не заметили склейки. Мы опять принялись за апельсиновый сок, который оказался слишком кислым, и от него почти болезненно щипало язык, но мы все равно допили до конца. Потом взмолились, чтобы нам разрешили остаться и еще немного посмотреть телевизор – верхняя половина мужчины в костюме вернулась и сказала: “А сейчас футбол”, что звучало интересно, – но Дневная мама сказала, что оставаться нам нельзя, и две другие матери согласились: нельзя. Дневная мама выключила телевизор, и картинка сжалась в сияющую белую точку посреди черного экрана, как последняя звезда на небе, как след предмета, на который ты долго смотрел, а потом моргнул, – но затем исчезла и она.

* * *

Времени, чтобы подготовиться к следующему Дню социализации, у нас было мало. Когда Утренняя мама объявила, что юные леди будут у нас после обеда, мы прибрались как можно быстрее: распихали вещи по шкафам и затолкали под кровати, убеждая себя, что ничего не видно, если не приглядываться. Дневная мама не стала готовить еду, поэтому Лоуренс выложил на тарелку простое печенье и остатки мармеладных челюстей из пакетика в кладовой. И вот, не успели мы и глазом моргнуть, как Дневная мама уже проводила юных леди в игровую, где мы ждали их, более или менее отмыв руки и до блеска натерев ботинки о штанины. Первой появилась Диана, ее глаза за стеклами очков казались еще больше, а веки были накрашены серебристо-голубыми тенями, словно она наполовину русалка. Следом шла Карен, но за три недели, прошедшие с пикника, она так сильно похудела, что я не сразу