Книга вины - Кэтрин Чиджи

следила за чистотой в оружейной, не напоминала о важности поддерживать ногти в чистоте и не обращала наше внимание на красоту смены времен года во время природоведческих прогулок. Ночная мама, видимо, тоже сдалась, она почти не показывалась, и мы начали гадать, не исчезла ли она совсем. Однажды, прокравшись по коридору в холодный предрассветный час, я обнаружил, что верхняя гостиная пуста и газовый камин потух. Рядом с привычным креслом Ночной мамы стояла открытая бутылка полироля для мебели, а на пульте управления валялась тряпка – одна из наших старых маек, разрезанная вдоль груди и зияющая проймами. Я посмотрел на бирку с внутренней стороны: Том Уокер. Худощавый бледный мальчик, который почти каждую ночь писался в постель, но его с братьями все равно отправили в Маргейт. И вот он здесь, в дальнем углу пульта управления, – или, по крайней мере, его имя. У меня вдруг возникло ощущение, что если пристально посмотреть на это имя, оно загорится. Я закрутил крышку на полироле. Пахло воском и скипидаром. Чучело щуки не сводило с меня глаз.

Мы отступили, чтобы полюбоваться на свою полку. Она вышла симпатичной, с фестончатой отделкой, которую я нарисовал, а Лоуренс выпилил. Я перевернул испорченную доску, чтобы отколотый кусочек не был виден.

– Он там все равно есть, – сказал Лоуренс.

– Но невидимый, – возразил я.

– Видимый, если присесть.

– Зачем тебе приседать?

– Чтобы увидеть все ошибки. Все, что люди пытались скрыть.

– Надо ее покрасить, – сказал Уильям. – Тогда она будет выглядеть как покупная.

Он порылся в шкафу для инструментов, нашел несколько банок и расстелил старую простыню.

– Дневная мама? – позвал я. – Какой цвет тебе хочется?

– Без разницы, – отозвалась она.

Мы вскрыли банки и обнаружили на поверхности черные лужицы, похожие на маслянистую плесень.

– Краска испортилась, – сказал Лоуренс. – Ничего не выйдет.

Уильям засунул палец в красную банку и помешал.

– Она просто расслоилась, – заявил он и был прав: на наших глазах черный диск разделился на длинные крючья, похожие на лезвия кос, а потом исчез.

Каждый из нас хотел покрасить полку в свой цвет – Лоуренс в зеленый, Уильям в красный, а я в желтый. Мы бросились к шкафу, отталкивая друг друга, чтобы достать кисти, и принялись покрывать краской необработанное дерево, не обращая внимания на брызги и потеки. Смешавшись под нашими беспорядочными мазками, цвета превратились в грязно-коричневое нечто. В какой-то момент Уильям провел кистью по моей руке, и тогда я покрасил его руку в ответ. Он злобно покосился на желтое пятно у себя на костяшках, а потом ткнул влажной кистью мне в губы и прокрутил ее, надавливая так, что щетинки растопырились.

Лоуренс рассмеялся – в кои-то веки досталось не ему.

– Ты похож на вампира, – сказал он. – Или на оборотня.

Я побежал в ванную и, увидев жуткое существо в отражении, отшатнулся: красные пятна покрывали мои губы, подбородок и даже зубы, как будто я сделал что-то ужасное. Я тщательно вымыл лицо и прополоскал рот, но даже после этого чувствовал привкус краски – меловой, металлический – и послевкусие мокрой шерсти.

Когда я вернулся в библиотеку, братья уже бросили кисти, а полка для пряностей лежала на старой простыне, блестящая и грязно-коричневая, как будто ее выкопали из-под земли.

– Закончили? – спросила Дневная мама.

Да, сказали мы, закончили.

Никакой похвалы. Никаких восклицаний по поводу нашего внимания к деталям.

– Тогда до чая – свободное время.

Свет в саду стал золотистым, как виноградные лозы, обвивающие рыбу с разинутым ртом на двери Большого приюта.

Мы вспомнили о полке для пряностей только на следующий день, но к тому времени она прилипла к простыне, и нам пришлось отдирать ее от ткани. Как нелепо выглядело наше творение – краска вся в наплывах, тусклая, пушистая от ворса. Какой бессмысленной оказалась вся эта работа. Мы решили, что День рукоделия был нужен только для того, чтобы занять нас и не дать нам задавать вопросы. Я пнул полку носком ботинка, Уильям сделал то же самое, но чуть сильнее, и, кажется, именно это натолкнуло нас на мысль. Не успели мы опомниться, как уже набросились на нашу поделку, ломая крепления и тонкие ярусы, переворачивая ее и топча ногами, чтобы сломать спинку. На мгновение, когда я спрыгивал на полку со стула, мне показалось, что в дверях стоит и наблюдает побледневшая Дневная мама, но когда я посмотрел снова, ее уже не было.

* * *

Только Утренняя мама придерживалась прежнего распорядка, каждый день упорно записывая наши сны. Время от времени в них появлялась девочка, бегущая по лесу, но теперь забавы ради мы начали выдумывать ужасные истории о матерях, которые врут своим детям, подсыпают яд в рагу и битое стекло в кашу. Одна мать давала своим детям таблетки вместо еды – сэндвичи с таблетками, суп с таблетками. Другая наполнила ванну микстурой, окунула в нее детей и держала их под поверхностью, пока они не перестали брыкаться. Утренняя мама поджимала губы, и мы понимали, что она не верит в эти сны, но она прилежно все записывала и продолжала вести уроки по “Книге знаний”: “Удивительные кактусы и их прекрасные цветы”, “Огонь: друг и враг человека”, “Приключения куска сахара”. Изменилось только одно – лекарства: больше никаких канареечно-желтых таблеток, никаких проверок под языком и за щеками, чтобы убедиться, что мы ее не обманываем. Как-то, осмелев, мы спросили почему, и она пожала плечами и сказала, что это не ее решение.

– Но вы должны понимать, что теперь у вас нет защиты. Берегитесь. Зараза может одолеть вас в любую минуту.

– Заразы не существует, – возразили мы и почувствовали пустоту и легкость в голове: мы никогда не осмеливались так разговаривать с матерями.

– Вы ведете себя отвратительно, – сказала она, раздвигая шторы и уже не заботясь об истлевшей ткани, которая могла порваться.

– Отвратительно, – согласились мы.

– Знаете, – продолжала она, открывая окно и впуская в комнату холодный воздух, – однажды вы с тоской вспомните это время. Вы поймете, как вам повезло. Как вас любили.

Еще больше осмелев, мы рассмеялись и выбежали из комнаты, не застелив кровати и не почистив зубы, и съехали по перилам прямо в пижамах, визжа, как обезьяны, когда врезались в грифона внизу.

– Мальчики, мальчики! – Утренняя мама бросилась за нами. – Вам должно быть стыдно!

Но мы уже были на улице, уже неслись по мокрой траве, ухая и колотя себя в грудь. Уильям схватил лопату, брошенную во время работы в саду, а я сорвал с дерева несколько яблок и бросил ему, как мяч в