Книга вины - Кэтрин Чиджи

из каких-то очень острых и, откровенно говоря, тошнотворных ингредиентов. Не могла бы она ознакомиться с программой экзамена по литературе, потому что вопрос про незнакомое стихотворение дискриминирует учеников, которые – не по своей вине – никогда раньше его не видели? Министр поблагодарила всех за то, что они нашли время прийти – для нее важно, чтобы люди чувствовали себя услышанными, и хотя она не может обещать выполнить все просьбы – их ведь сотни, – она, безусловно, примет каждую во внимание.

Весь день она занимала себя разными делами, прерываясь разве только на то, чтобы выпить чаю или перекусить, но перед глазами все время вставали картины: дверь в камеру смертников открывается, Пауэлла со связанными руками ведут на казнь, палач накидывает на его шею петлю. Падение, щелчок.

И другая картина: Нэнси Лидделл, закопанная где-то в безвестности, постепенно погружается все глубже. Превращается в прах.

В новостях показывали, как с утра толпы людей собрались перед тюрьмой, вытягивая шеи, будто могли что-то увидеть сквозь стены толщиной в двенадцать футов. В восемь часов раздались радостные крики.

Нэнси

В день вечеринки они встали рано и оделись в свои лучшие наряды: отец Нэнси – в траурный костюм, мать – в чесучовое платье, а Нэнси – в платье цвета морской пены. Скоро, думала Нэнси, они будут свободны – что бы это ни значило. Она повернула сережки, чтобы дырочки не зарастали. Мать вытащила из седых волос колючие бигуди и побрызгала на себя из флакона, который стоял на туалетном столике, нажав на грушу с кисточкой, чтобы нанести аромат на запястья и на шею. Гостиная ждала их в том же виде, в каком они оставили ее накануне вечером. Макет деревни украшали миниатюрные ленты серпантина, бумажные цепочки, гирлянды и флажки, сделанные Нэнси и ее отцом. С проволочных деревьев свисали крошечные китайские фонарики, сверкая на солнце своими целлофановыми огоньками. Кроме того, Нэнси сделала и большие ленты серпантина, теперь они спиралями расходились от люстры к стенам, пролегая так близко друг к другу, что комната превратилась в большой цирковой шатер. Вот-вот появятся бесстрашные воздушные гимнасты, вот-вот выйдет канатоходка. Мать щелкнула рычажком на часах с кукушкой, чтобы включить звук, а отец начал надувать шарики, предварительно вручив один Нэнси, потому что она упрашивала, а он не мог ей отказать. Он продемонстрировал, как надо сначала растянуть шарик во всех направлениях, чтобы его было легче надуть, как плотно зажимать горловину между вдохами и как завязать узелок, когда закончишь. Нэнси осилила два с половиной воздушных шарика, а потом у нее кончился воздух, и отец сказал, что она может раскладывать сладости в открытые вагончики поезда. Мать пошла на кухню заниматься закусками. Фаршированные яйца, волованы, безе, хрустящие трубочки, слоеные десерты в стаканчиках и изысканные сэндвичи с помидорами она поместила на блюда, которые расставила на раскладном столике рядом с затянутым в пленку диваном, и это тоже выглядело очень празднично. Завтракать в этот день не имело смысла. Когда часы с кукушкой пробили половину восьмого, мать чуть не уронила шоколадные эклеры, но успела удержать тарелку и засмеялась:

– Еще чуть-чуть – и была бы катастрофа!

Ее голос звучал слишком пронзительно и напряженно.

– А гости скоро будут? – спросила Нэнси.

– Какие гости?

– Барри Седжвик. Другие люди.

– Сантехник?

– Будем только мы, солнышко, – сказал отец.

– Все как всегда! – Нэнси хлопнула ладонью по дивану. – И вот это значит стать свободными?

– Не накручивай себя так. Ты порвешь платье.

Нэнси сделала глубокий вдох. Потом еще один.

– Умничка, – сказал отец.

Неделю назад мать перешила платье цвета морской пены, распустив лиф и талию маленьким острым вспарывателем и выщипав все обрывки ниток. Добротная вещь, как видишь, сказала она Нэнси, показывая ей лишние полтора дюйма ткани, спрятанные в шве. Разобранное, разделенное на части платье перестало быть собой, лоскуты воздушного фатина и органзы, переброшенные через спинку стула, не имели ничего общего с девичьей фигурой. Но мать сбрызнула дырочки водой и водила по ним ногтем, счищая следы проколов, пока они почти не затянулись, а потом сшила платье-мечту заново, и еще год они из него точно выжмут. Тем не менее, готовясь к вечеринке, Нэнси чувствовала, что нитки трещат, если слишком сильно потянуться или сделать слишком глубокий вдох. Она была уверена, что в какой-то момент, когда она наклонилась над деревней, чтобы вернуть на место оторвавшиеся флажки, она почувствовала – услышала, – как стежки разошлись, но не решилась проверить, не заметил ли кто, – мать придет в отчаяние, упадет на диван и разрыдается, и опять Нэнси все испортит… Но, оглянувшись через плечо, Нэнси увидела, как мать, напевая что-то себе под нос, снимает копию лампы Тиффани с журнального столика, чтобы освободить место для торта.

Торт. Он был совершенно роскошным и возносился вверх на рифленых колоннах, которые казались слишком хрупкими, чтобы удержать такой вес. Когда все три коржа были готовы, мать Нэнси завернула их в полотенца и фольгу и каждую неделю пропитывала остатками бренди от сухофруктов, проделывая зубочисткой отверстия в корочке, чтобы жидкость впиталась. После этого она покрыла их слоем марципана и слоем помадки, гладкой, как мыло, а сверху украсила королевской глазурью в форме розочек, бусин, звездочек и геральдических лилий, которые при высыхании затвердевали, не забыв и про бока: тончайший узор вился немыслимыми кручеными гирляндами, точь-в-точь как те, что Нэнси рисовала с помощью спирографа. Цветы мать сделала сама – добавила в сахарную пасту две-три капли красителя, чтобы та приобрела светло-желтый и розовый оттенок, вырезала лепестки скальпелем и пальцами придала им форму. Когда она, осторожно ступая, внесла колоссальный торт в гостиную и поставила на журнальный столик, Нэнси с отцом хлопали до боли в ладонях. Это же настоящее произведение искусства, сказали они. Слишком красивое, чтобы его есть. Обидно же такое резать. Но мать приготовила нож, и они втроем сели на диван и стали смотреть на часы с кукушкой, чьи белые стрелки двигались так медленно, что это движение было не разглядеть… почти восемь, почти. Но вот маленькая дверца открылась, шишка-гиря упала, дровосек взмахнул топором, кукушка выпорхнула, чтобы пропеть свои восемь нот, и отец Нэнси закурил сигару, а мать взяла нож и вонзила его острием в густую белую глазурь. Нэнси вздрогнула, когда лезвие блеснуло на свету, и ее рука метнулась к шее, хотя она и не могла сказать почему.

Мать отрезала всем по кусочку, и внутри они оказались темными и влажными, как земля, и Нэнси не очень-то хотелось есть, но мать