Книга вины - Кэтрин Чиджи

протянула ей вилку для торта и расстелила у нее на коленях салфетку, чтобы защитить платье. В противоположном углу комнаты маленький поезд кругами возил сладости по рельсам, жужжа, как пойманная муха. Кусочки глазури царапали рот Нэнси, а мокрый бисквит забивал горло. Отец откупорил две бутылки настоящего “Бэбичама”, которые стояли на подставках с “Лебединым озером”, блестя конденсатом, и налил Нэнси в маленький стаканчик, спросив: “Уж сейчас-то можно, Марджори?” – и мать ответила: “Сейчас можно”, потому что пробило восемь, и теперь они были свободны, что бы это ни значило. Грушевый сидр сгладил землистый привкус торта, пузырьки лопались у Нэнси на языке и превращались в ничто. Уже можно было брать остальную еду, и она съела сначала шоколадный эклер, потом волован и безе и, наконец, второй эклер. Отец пускал кольца дыма, которые плыли по воздуху, как размытые маленькие лассо, – она и не знала, что он так умеет, – а мать отрезала себе еще один тонкий ломтик торта, подобрала сахарную розу, упавшую на столик, и положила ее в рот целиком.

Нэнси ждала у железнодорожных путей, хватала сладости, когда вагоны проезжали мимо, и запихивала их в рот – мармеладка, лакричное ассорти, красные шоколадные драже, опять мармеладка, – пока щеки у нее не раздулись так, что она с трудом могла жевать. Китайские фонарики дрожали на проволочных ветках. Никто больше не придет.

– Для тебя что-то изменилось? – услышала она тихий голос отца, и мать, помолчав, ответила:

– Кажется, нет.

– И для меня нет, – сказал он.

Нэнси достала из вагончика еще одно красное драже. Красные были ее любимыми, хотя на вкус они ничем не отличались от других. Когда вагончик с драже снова подъехал к ней, она взяла зеленое и желтое, закрыла глаза и съела их по очереди.

Одинаковые.

Но ей все равно больше нравились красные.

Через некоторое время она заметила, что родители замолчали, и обернулась, ожидая увидеть, что они тоже едят праздничные сладости. Но мать плакала, закрыв лицо руками, а отец сидел, сгорбившись, в углу дивана, и зажженная сигара почти касалась его траурных брюк, как будто он собирался поджечь сам себя.

– Что случилось? – спросила она. – Что должно было измениться?

Совсем ничего, сказали они.

* * *

Мать убрала еду, опрокидывая тарелку за тарелкой в большой мусорный контейнер на улице. Даже торт. Ярусы разломились на куски при падении, рифленые колонны отвалились. Отец убрал серпантин и снял украшения с макета деревни, и вскоре вечеринка – сама затея вечеринки – стала казаться сном. Родители больше не заговаривали ни о ней, ни о том, что они свободны, и только клочок красной гофрированной бумаги остался приклеенным к люстре, как доказательство чего-то, думала Нэнси, хотя чего – она не знала.

На третий вечер она сидела на ковре, зажатая между коленями матери, пока та расчесывала ей волосы перед сном. По телевизору диктор рассказывал о планах на похороны лорда Маунтбеттена, который погиб в результате взрыва в Ирландии.

– Маньяки и чудовища, – сказал отец. – Хладнокровные убийцы.

На коленях у него стоял поднос, и он скручивал кусочки тонкой проволоки для нового деревца.

Похороны станут днем национального траура, вещал диктор, какого не было со смерти премьер-министра Галифакса. Процессия пройдет до Вестминстерского аббатства, и на улицах Лондона ожидаются большие толпы – люди выйдут отдать дань памяти покойному.

– Национальный траур! – проворчала мать, отделяя прядь волос Нэнси. – Дань памяти! Да все просто выйдут поглазеть на это зрелище.

“После церемонии, – продолжал диктор, – тело лорда Маунтбеттена будет доставлено специальным поездом в аббатство Ромси, где он часто молился вместе с местными жителями”.

– Ай! – вскрикнула Нэнси, вырываясь из-под расчески.

– Ну прости, но у тебя тут гнездо, – сказала мать, аккуратно распутывая колтун. – Пора бы подровнять кончики.

Нэнси рассматривала появившуюся на экране фотографию лорда Маунтбеттена, сплошь в медалях и в мундире с золотыми галунами.

– А его положат в чемодан?

– Что-что? – переспросил отец, скручивая проволочные ветки плоскогубцами.

– Чтобы погрузить в поезд. Я видела это по телевизору – если вы хотите взять в поезд что-то большое, нужен чемодан.

Конечно, его будет тяжело нести, подумала она, но, с другой стороны, наверное, после взрыва он весит меньше.

– Его не положат в чемодан, солнышко, – сказал отец.

Поднос у него на коленях усеивали обрезки проволоки, отец старался не ронять их на ковер, потому что они были очень острыми и их было очень трудно разглядеть.

Мать начинала с нижней части каждой пряди и продвигалась вверх, придерживая волосы над узелками, чтобы не сделать больно, но Нэнси все равно чувствовала, как натягивается кожа на голове.

– Можно просто подстричь их коротко, – предложила Нэнси, наполовину обернувшись, но мать мягко вернула ее в прежнюю позу.

– Ерунда. Это твое главное достоинство, – сказала она, как всегда.

Закончив, она расчесала волосы длинными, плавными движениями. Это Нэнси любила – легкое давление, скользящее по голове, плечам и спине. В определенные дни, в зависимости от погоды, тонкие волоски приподнимались и вились вокруг головы легким ореолом. Тогда Нэнси представляла себя феей или русалкой – волшебным существом, не вполне человеком, – и крутилась перед зеркалом в ванной, гадая, какими способностями могла бы обладать.

Тут диктор сказал:

“Полиция продолжает обращаться к публике за любой информацией о серии писем и об аудиокассете, присланных человеком, который называет себя Йоркширским…”[8]

Отец бросился к телевизору, выкрутил звук и заслонил экран, а мать торопливо попросила:

– Нэнси, ты не принесешь мне кардиган? Что-то прохладно стало.

– Да почему я не могу посмотреть? Что вы от меня прячете?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Вы все время что-то скрываете! – не выдержала Нэнси. – Не даете смотреть страшные репортажи. Никогда не выпускаете меня из дома и никогда никого не приглашаете. На вечеринке не было ни одного гостя. Почему? Да почему?

– Мир – опасное место, солнышко, – сказал отец. – Так лучше.

– Это не наша Нэнси, – подхватила мать. – Злится, упрекает. Это не наша дорогая девочка.

Тогда Нэнси стало стыдно – стыдно за то, что она причинила боль родителям. Это было видно по их лицам.

– Мне все еще холодно, – тихо сказала мать, и Нэнси пошла исполнять поручение.

Когда она вернулась в гостиную, мать поблагодарила ее и демонстративно завернулась в кардиган, ежась и застегиваясь на все пуговицы, хотя вечер начала сентября выдался теплым. Нэнси устроилась рядом на диване, положив голову матери на плечо, и поймала ритм ее дыхания. Тихо-тихо, так что Нэнси едва могла расслышать, мать стала напевать фрагменты песни, которую пела, когда маленькая Нэнси не хотела засыпать. Как-то рано утром, в час восхода солнца…