Барин - Юрий Александрович Уленгов

их к барскому дому. Бросать коней на прокорм мертвякам, даже если это задержит нежить, не хотелось. Я даже представить такого не мог. Сколько раз верный Буян меня выручал, а тут бросить его? Да ни в жизнь!

Из-за изб на улицу выкатывали телеги, загруженные заранее землёй и камнями. Переворачивая поперёк, перегораживали ими дорогу. За перевёрнутыми телегами встали стрелки, паля из-за импровизированного редута по приближающимся мертвякам.

Дальше, за ними, в ход шли заборные секции, деревья и кустарники, перетянутые верёвками и топорщащиеся кольями. Вдоль улицы одна за одной возникали импровизированные баррикады, и теперь мертвякам, чтобы дойти до барского дома, придётся пройти их всё. А учитывая, что за каждой скрывались стрелки или просто мужики, вооружённые вилами, путь их окажется непростым.

Мы с Григорием переглянулись, и, не сговариваясь, спрыгнули с вышки. Мертвяки были слишком близко, и оставаться на вышечке, когда её захлестнёт мертвяцкое море, было чистым самоубийством. А мы планировали ещё пожить. Ну, или хотя бы продать свою жизнь как можно дороже.

Несколько раз я пытался дотянуться до мертвяков Даром, но каждый раз меня будто обухом по голове шибало чужой волей. Сейчас нечего было и пытаться взять нежить под контроль — водитель давил так, что кровь рисковала хлынуть не только из носу, но и из ушей.

Он был очень силён, этот водитель, кем бы он ни был, а орда словно только усиливала его, подпитывая. И тягаться с ним сейчас было попросту бессмысленно.

— Кузьма! — заорал я, видя, что кузнец всё ещё торчал на своей телеге. — Слезай! Поджигай, что осталось, и уходи! Быстро!

— Слушаюсь, барин! — с явным сожалением отозвался тот и зачиркал огнивом. Он был бледен, но собран, и руки у него не тряслись. Удивительный парень.

Частокол затрещал — и ещё одна секция рухнула под натиском орды, впуская в деревню серую массу нежити. В отдалении рухнула ещё одна секция… И ещё одна…

Деревня наполнялась мертвяками. Они шли по улице, вламывались в двери изб, тыкались в заборы и стены, брели между грядками.

Один из них волочил за собой содранную с петель калитку, зацепившуюся за ногу. Другой застрял в колодезном срубе, перевесившись через край, и дёргался, не в силах выбраться. Тупые, бессмысленные, но бесконечные — вся эта масса медленно, неумолимо перетекала к холму, к барскому дому, чуя там живых. Чуя пищу, которая влекла и манила их. Чуя нас.

Первая баррикада встретила мертвяков дружным залпом. Мужики, у кого ещё оставались боеприпасы, палили из-за перевёрнутой телеги, перезаряжали, палили снова. Мертвяки валились, задние напирали на передних, и вся эта тупая масса скапливалась у преграды. Кузьма метнул горшок — и нежить вспыхнула. Горящие мертвяки шарахались, поджигали соседних, и у баррикады на секунду образовалась передышка.

Загорелась Аниськина изба — искры от горшка попали на крышу, и сухая дранка занялась, как порох. Пламя взметнулось, осветив всю улицу, и стало видно, сколько их. Улица была забита мертвяками от забора до забора, а через проломы в частоколе лезли всё новые и новые твари.

— Отходим! — крикнул я, когда первые мертвяки начали перелезать через телегу. — Ко второй линии!

Мужики организованно и без паники двинулись назад. Заняли позицию за второй баррикадой, укреплённой наспех сколоченными щитами и ощетинившейся кольями. Стрелков становилось всё меньше, и нежить встречали уже не пулями, а крепким матерком, прикладом и вилами.

Петри, взгромоздившийся на телегу за третьей баррикадой, почти безостановочно бил из лука, не зная промахов, и уже больше десятка мертвяков вокруг телеги валялись, пробитые его стрелами. На таком расстоянии каждая уходила в голову, но и его колчан пустел на глазах.

Я стоял за той же баррикадой, рядом с Михаилом, и заряжал штуцер. Последняя горсть патронов. Михаил выстрелил из своей двустволки, дуплетом, разменяв два заряда на откормленного мертвяка, забросил ружьё за спину и снял с пояса топор.

— У меня пусто, — спокойно и буднично сказал он, будто обмениваясь впечатлениями о погоде. — Дальше — только врукопашную.

Я мрачно кивнул. Ещё пять минут, ну десять — и всё. Сабли, вилы и топоры против сотен мертвяков. Это не бой — это агония. Но отступать больше некуда — за спиной барский дом, а в нём бабы и дети.

И вдруг в отдалении, за рухнувшим частоколом, за тем, что осталось от нашей линии обороны, я вдруг услышал чистую, вызывающе неуместную песнь боевой трубы. Неведомый трубач трубил атаку.

На сердце вдруг потеплело. Первая мысль — армия. Порхов прислал-таки экспедиционный корпус! Но робкая надежда сменилась отчаянием, когда я вскочил на телегу и вгляделся в темноту.

Вместо роты кавалерии, вместо обоза с пушками, я разглядел малочисленный клин всадников. Десятка полтора, не больше… Грохнул дружный залп, за забором грянуло жиденькое «УРА!», и клин кавалеристов ринулся в отчаянную атаку.

Полтора десятка всадников, может чуть больше, вырвались из-за леса и врубились во фланг орды на полном скаку. Впереди в свете костров было видно здоровенного мужика в расстёгнутом мундире, с саблей в одной руке и пистолем в другой. Конь под ним — вороной, мокрый от пота, с бешеными глазами — шёл галопом прямо через мертвяков, давя их копытами и грудью.

Сабуров. Будь я проклят, если это не он со своей ватагой! Но что же он делает? Их же сожрут к чертям свинячьим!

— Это что?.. — Михаил поднял голову. — Что там такое, барин?

Я не отвечал.

Сабуров. Дмитрий Александрович, сукин ты сын! Но откуда? Как? Среди ночи, за двадцать вёрст от родного Логвинова… Неужели бросил всё и пришёл на помощь?

Впрочем, это сейчас было совершенно неважно. Важно было то, что ватага, все полтора десятка бойцов — на конях, с саблями, с ружьями, — врезалась в мертвяцкую массу с фланга и рубила её, как капусту. Сабли взлетали и опускались, в упор гремели выстрелы, кони храпели и давили тварей копытами. Ряды орды смешались — задние напирали на передних, передние разворачивались навстречу новой угрозе, и на несколько минут мертвяцкая волна, катившаяся к барскому дому, споткнулась.

Мужики на баррикадах заорали. Кто-то швырнул шапку, кто-то палил в воздух от восторга — пока Егор не гаркнул «патроны береги, дурья башка!».

Я не орал. Я смотрел.

Потому что видел то, чего мужики не видели. Полтора десятка всадников — это много, когда бьёшь врага врасплох, на скаку, с фланга. Когда мертвяки не ожидают и строй их ломается. И мало — когда противников сотни.

Ватага увязала. Кони