Барин - Юрий Александрович Уленгов

class="p1">— Бежать? Нет, братец. Бежать у меня, даже если б я захотел, не получится. У меня другие планы. Там, — я ткнул пальцем в сторону леса, — на опушке, сидит тварь, которая ордой командует. Водитель. И единственный шанс отстоять деревню — этого водителя грохнуть. Вопрос, как до него добраться. Пешком — сожрут. Верхом — конь взбесится, ты сам видел, что с сабуровскими делается. А вот с четвёркой, да на полном скаку… Может, и проскочу. Я тебе больше скажу, братец. Один я дотуда не доберусь. Мне бы несколько людей с собой… Добровольцы есть?

Михаил молча шагнул вперёд. Я посмотрел на него и едва заметно кивнул. То ли и правда за семью отомстить хочет так, что самого черта не боится, то ли… То ли хочет за барином приглядеть, чтоб, если тот, значит, скотина эдакая, свалить решил, обухом его по голове приласкать. Впрочем, я бежать не собираюсь, так что не страшно.

За ним шагнул Бажен. А следующим, к моему удивлению, Гордей.

— Вы, барин, при всём уважении, с моими лошадьми не управитесь, — на удивление спокойным голосом проговорил он. — Они норовистые, к чужим рукам не приучены. Понесут они вас да перевернут, мертвякам на ужин. А я — справлюсь.

Двое его сыновей, ни слова не говоря, встали рядом с отцом.

— Ладно, — сказал я. — Ерофеич!

Староста появился из-за телеги. Бледный, всклокоченный, с поджигой в руках. Кажется, это был первый раз, когда я его видел с оружием. Глазища — большие, круглые, красные из-за полопавшихся сосудов…

— Здесь я, барин!

— Значит, слушай сюда. Пока меня нет, командование переходит к Григорию. Делай, что он скажет. Мертвяки подойдут ближе — уходите в дом, все до единого. Не геройствуйте. Баб с детьми — в подвалы. Окна забить, двери подпереть. Фундамент каменный, стены толстые — авось выстоит. До утра продержитесь, а там, глядишь, расползутся твари, глядишь, и придумаете чего…

— Барин, — Ерофеич заморгал. — Барин, куда ж вы… Вы прощаетесь, что ли?

— Не каркай, Ерофеич. Но, ежели чего — лихом не поминайте.

— Батюшка! — Ерофеич всплеснул руками, едва не уронив поджигу. — Батюшка, Ляксандр Ляксеич, куда ж вы, родимый? Пожрут же вас! Мертвяков-то, как грязи! Куда ж вы в самое пекло-то? Ай, барин, ай, беда-то какая…

— Ерофеич, — оборвал старосту я. — Угомонись. Надо так. Будет всё хорошо — вернусь. А нет — так вольную вам всем дарую, живите, как сможете… Если выберетсь. Всё. Делай, что я сказал.

Ерофеич открыл было рот, хотел сказать ещё что-то — но в кои-то веки решил промолчать. Только перекрестил меня, размашисто, широко, потом Михаила, Гордея, его сыновей, Бажена — каждого по отдельности, торопливо, шевеля губами. После повернулся и побежал к Григорию. А мы заторопились к кибитке.

Фургон торговца стоял у старой коновязи в десяти шагах от барского дома. Окованный железом, ощетинившийся шипами по бортам, с крепким дубовым каркасом и узкими бойницами — Гордей не первый год катался по дорогам, где мертвяки нападали на обозы, и подготовился соответственно.

Лошади нервничали — прядали ушами, переминались, рвались с привязи, — но стояли. Гордей подошёл к коренным, потрепал переднюю по морде, что-то шепнул ей на ухо, та фыркнула и притихла.

Мужики полезли в фургон. Внутри оказалось неожиданно просторно, несмотря на пространство, забитое сундуками и мешками. Я с уважением посмотрел на стены. Пожалуй, даже если лошадей сожрут, не приведи Господь, внутри, запершись, как следует, и отсидеться можно. Стены толстенные, в две доски шитые. Теперь понятно, зачем целая четвёрка фургон таскает… Ну, тем лучше.

Забравшись внутрь, один из гордеевских сыновей достал откуда-то из-под лавки холщовую суму.

— Пули, порох, пыжи, — хмуро проговорил он. — Последний запас. Заряжайте, кому надо.

Михаил с Баженом тут же принялись копаться с оружием. Я машинально проверил собственный боезапас. За спиной — штуцер, в кобурах на бёдрах — Лепажи, в ждилетном кармане — верный, не раз спасавший терцероль. В карманах сюртука ещё была горсть патронов — только вот будет ли время перезарядиться? Ну и верная, ни разу не подводившая сабля, и пульсирующий теплом камень, который я снова повесил на шею под рубахой. Не бог весть что, но больше надеяться было не на что.

Я высунулся из дверей. Перед нами была баррикада. За ней — улица, забитая мертвяками. Дальше — поле, подсвеченное кострами. А за полем — лес. И в лесу, на опушке — водитель. Верста. Меньше даже. На полном скаку — три минуты…

Вот только слишком много «если» приходится на эту версту. Если проскочим. Если лошади не обезумеют. Если фургон не перевернётся. Если Гордея по дороге не стащит с козел шустрый мертвяк… Да только других вариантов не было. А значит — придётся рискнуть.

В последний момент я подхватил опустевшую суму и бросился к почти опустевшей телеге Кузьмы. Схватил подходящий горшок, сунул его в суму и надел ту на менар ранца. Вот теперь готов. Теперь можно трогаться.

Вскочив на подножку фургона, я посмотрел на баррикаду. Десяток мужиков с фузеями и поджигами смотрели на нас с непониманием, но в то же время и с надеждой. Кажется, за последнее время я добился серьёзного доверия у деревенских. Они верили мне и ждали, что барин как-то всё устроит. Никому даже в голову не пришлось обвинить меня в бегстве.

— Слушай мою команду! — крикнул я. — Телегу — в сторону! Потом — залп! Как только проедем — баррикаду на место!

В ответ послышалось несколько вскриков, мол, поняли, барин. Григорий, замерший со своим штуцером у баррикады, кивнул. Я залез внутрь и захлопнул дверь.

— Товсь! — гаркнул в бойницу.

Гордей подобрал вожжи. Лошади напряглись, почуяв руку хозяина — заплясали, захрапели, натянули постромки.

— Готовы? — спросил я.

Гордей стукнул по крыше — готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.

Ну, поехали!

— Залп! — заорал я.

Грянуло. Жидко, нестройно — но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.

— Баррикаду!

Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.

Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил — они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.

Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их,