Шайтан Иван 12 - Эдуард Тен

class="p1">— Правду, — усмехнулся Паскевич, но усмешка вышла кривая. — А кто поручится, что в твоих «первых устах» она не окажется сущей ложью? Молод ещё, князь, чтобы истину от лжи отличать. И чинами, наградами, смотрю, не обижен — а за какие заслуги, позволь спросить?

Я выдержал его взгляд.

— За то, что не искал их, ваша светлость. А государь пожаловал по усердию, а не по выслуге.

Паскевич помолчал, потом тяжело опустился на стул, указал мне на стул напротив.

— Садись. Раз уж суждено нам быть… вместе. — Он произнёс это слово так, будто проглотил горькую пилюлю. — Но запомни, князь: армией командую я. И ежели твои донесения Петербургу хоть раз помешают ходу операций — я сотру тебя в порошок, не взирая ни на какие высочайшие доверенности. — Он прищурился. — Ты меня понял?

— Вполне, ваша светлость. Я здесь не мешать, а помогать.

— Посмотрим, — отрезал Паскевич и взял со стола указку. — А пока ступай к карте. Я хочу знать, что ты мыслишь о венгерской кампании. Коли государев человек — будь любезен доказать, что не даром хлеб ешь.

Я подошёл к столу, не дожидаясь приглашения, и провёл указкой по карте.

— Главная сила венгров — их отчаяние и знание местности. Если мы пойдём всей армией, они рассыплются по лесам и горам, завяжут партизанскую войну. Прибавьте к этому враждебное население, плохое знание нами предстоящего театра военных действий да неизвестно ещё, как австрийцы наладят снабжение. Тогда кампания затянется на год, а то и на два. Государю это не нужно: Европа и так косится на нас.

Паскевич слушал, не перебивая, лишь глаза сузились.

— Я предлагаю, ваша светлость, — продолжил я, — бить не числом, а умением. Выделить три-четыре корпуса, чтобы блокировать основные силы мятежников, не давая им соединиться в более крупные формирования, и одним стремительным ударом разбить их под Комарном или Сегедином. Остальные русские полки держать в резерве и на коммуникациях. Австрийцы пусть сами давят восстание своими силами — их дело, их земля. Наша цель — показать венграм, что сопротивление бесполезно, а не утопить край в крови русских солдат.

Светлейший молчал с минуту. Потом неожиданно крякнул и откинулся на спинку стула.

— Ты сам до этого додумался? — спросил глухо. — Или кто подсказал в Петербурге?

— Сам, ваша светлость. Я на Кавказе усвоил: воевать надо малыми силами, давить врага умением и быстротой. Шапками и телами своих солдат врага закидывать, ура да надежда на русское авось — не по мне. Нужен точный расчёт, подготовка и удар. Самое главное — умелый, обученный боец, подразделение, часть. Тысячи солдат, красиво шагающие по бранному полю и красиво умирающие во славу императора и России — это глупость, тупость несусветная. Умирать славной смертью должен враг, а мы должны праздновать победу.

Паскевич встал, прошёлся до окна и обратно. В его походке я вдруг заметил не раздражение, а задумчивость.

— Гладко глаголишь, князь. А ведь ты в самую суть попал, — проговорил он тихо, словно нехотя. — Я уже третье письмо из Вены получил: требуют, чтобы я скорейшим образом ввёл армию в пределы Венгрии. А чем кормить армию — ни слова. Туманные обещания да непонятные распоряжения. Генерал Кессель со своей оравой с самого утра не даёт проходу, торопит меня с выступлением.

Паскевич остановился напротив меня.

— Государь мне пишет: «Действуй решительно, но людей береги». Я твою мысль и сам вынашивал, да всё думал — не сочтут ли трусостью. А ты вот взял и выложил, как на духу.

Он говорил это, но в глазах по-прежнему оставалась настороженность — теперь уже другого свойства. Не та, что к соглядатаю, а та, что бывает у старого волка, который встретил молодого, но опасного соперника.

— Тем не менее, — добавил Паскевич, резко обрывая теплоту в голосе, — ты всё ещё при мне в качестве государева ока. И если твои донесения разойдутся с тем, что ты сейчас говорил… — Он не закончил, только повёл бровью.

— Я пришёл помогать, ваша светлость, а не интриговать, — ответил я. — И рад, что мы мыслим в одном направлении.

Фельдмаршал подошёл ко мне вплотную, вгляделся в лицо. Потом вдруг коротко хлопнул по плечу — первый жест, похожий на одобрение.

— Ладно, князь. Будем воевать вместе. Смотри только: я своё мнение менять не привык, но если ты и в деле окажешься столь же толков, как на словах… — Он запнулся, подыскивая слово. — То, глядишь, и я на старости лет перестану видеть доносчиков в каждом, кого государь присылает.

Он отошёл к столу и уже деловито, без прежней холодности добавил:

— Завтра с утра будь при мне. Поедем смотреть, кого государь прислал. А насчёт твоих мыслей — помолчи пока. Ни австрийцам, ни своим, кроме меня. Договорились?

— Договорились, ваша светлость.

Я поклонился и вышел. В приёмной перевёл дух: фельдмаршал по-прежнему не доверял мне до конца, но прежняя глухая вражда уступила место чему-то вроде неловкого союзничества. И главное — он услышал то, что я считал важным. А это уже половина победы в любой кампании.

Следующим утром я доложил о своём прибытии. Паскевич уже находился в сборе — при нём была целая свита, не менее двух десятков офицеров разных чинов, а также фельдмаршал-лейтенант Кесель с двумя полковниками.

Я, облачённый в чёрную черкеску и тёмно-серый бешмет, с Георгием на груди и Владимиром на шее, при наградном Георгиевском оружии, предстал перед Паскевичем.

— Господа, генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев. Полномочный представитель его императорского величества при моей ставке. Прошу любить и жаловать, — ворчливо представил меня Паскевич.

— Не будем откладывать, господа.

Паскевич сел в коляску, и вся наша свита — верхом, кроме генерала Кеселя, который тоже передвигался в коляске, — тронулась в сторону сборного лагеря.

Ко мне подъехал великий князь Павел, командир гвардейского корпуса общей численностью три тысячи человек. Корпус был собран из десяти пехотных батальонов, пяти гвардейских полков и десяти эскадронов гвардейской кавалерии, без тяжёлой.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич! — улыбнулся Павел. — Рад, что ты участвуешь в этом походе. Вечером буду у Андрея, там поговорим.

Он отъехал к своей группе — блестящих гвардейских офицеров.

Осмотр начался с Гвардейского корпуса. Несмотря на то что солдаты и офицеры были одеты в походную форму, они всё равно отличались от стоящей рядом с седьмой пехотной дивизией. Много