Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

IX. Сыворотка, ослепление, символ веры

1

Должно быть, это случилось после похорон или до начала времен. Будто бы Вселенная началась с его кремации (мысль не нова). Я вижу, как влетаю в жалкую берлогу Манфреда. Вот я уже засел пулей в его голове и смертельно ранен. Начал вести записи, с самого начала (этого дела). КО!ЩЩЩуНСство! Будто только так я мог сохранить рассудок и выжить. Будто я подобен сумасбродному английскому лорду, отцу Ады: «Если не пишу, чтобы опустошить разум, схожу с ума!»

Вновь с самого начала – в небытие. Какое дело было перед этим? Ни одному агенту не разрешается составлять записки, отчеты, примечания или сообщения. Если никакая информация не передается, то ничего нельзя подслушать, раскрыть, расшифровать, разоблачить. Однако я пишу и писал раньше. Похороны Рональда, большой вокзал, stazione termini[89]. Я иду рядом с черной вдовой. Сабина Мэкинсон в костюме, под плотным пальто кружева и тюль, в шляпке, с вуалью, и все же с высоко поднятой головой. Она справляется с ролью вдовы человека, ринувшегося в смерть с сомнительной возлюбленной (и Нашим прекрасным «ферруччи»). На глазах у двухсот участников похорон, которые вместе с чашей (урной) Рональда, похоже, опускают в землю и его грандиозный проект. Выстроившаяся в очередь толпа на узких дорожках между надгробными памятниками медленно, толчками продвигается вперед. Моросит мелкий дождь, затем ненадолго проглядывает мартовское солнце, словно для того, чтобы блеснул панцирь многоногого черного дракона. Перед этим в поминальной часовне трое выступающих и камерный оркестр. Лучшие прощальные слова нашла и твердым голосом произнесла мадам Зандштрём. Рональд Мэкинсон, превосходный организатор, созидатель, человек, превзошедший самого себя, визионер, которого убила злая шутка, поскольку его глубокую чувствительность прикрывал лишь липовый листок[90]. Вздохи в толпе, на две трети с лицами, спрятанными за белыми и черными масками, будто никто не хотел быть узнанным, особенно тот роковой проказник, кто тайком вставил в презентацию проекта CDV кадры из популярного телевизионного сериала.

Никаких поминок, даже в самом узком кругу. Вирус, нельзя рисковать. Только соболезнования, выражаемые издалека, в дефиле на расстоянии, словно переброшенные через изгородь. Я, Манфред, рядом Сабиной, непосредственный участник проекта, давний школьный друг и бог знает кто еще. Мы принимали соболезнования у выстланной зеленым искусственным газоном трубы, в которую опустили чашу с останками Рональда, словно в пасть какого-то подземного растения, пожирающего плоть, а точнее, пепел и дерево. В конечном счете Нас тронули только некоторые родственники Рональда, поскольку, несмотря на опасность заразиться, проделали долгий путь на холодные похороны без утешительных поминок, и повторная встреча с Эльке и Лаурой, чьи двойное черно-белое изобилие, атлетическое достоинство и поэтическая гармония вызвали в моей памяти огромный переполох… Неужели я записал все, что мне довелось пережить с ними? Верная СМХЕЕЕ!РТЬ!

А еще на выходе с кладбища, между планом-схемой и темной живой изгородью, Нас встретил обвиняющий взгляд. Майке-Изабель в баклажановом пальто, в серой маске, будто протестует, так или иначе избегая единообразного черного цвета. Два дня назад я сопровождал ее на те, другие, очень маленькие, очень печальные похороны в глухом, убогом уголке городского кладбища. За гробом (не чашей – Майке-Изабель, несмотря на то что останки ее подруги в искореженном автомобиле имели вид, больше пригодный для урны, настаивала: она должна сохраниться вся и вопиять к небесам!) Зильке-Марины мы следовали впятером. Ее немного утешило, что стоимость ее портфеля акций взлетела до неимоверных высот и я вернул ей зеленый спортивный автомобиль, хотя разбитый «ферруччи» сгорел дотла на дне Волчьего ущелья. И все же она потеряла лучшую подругу и половину фундамента своего бизнеса, и ее очень огорчало фатальное влечение Манфреда к черной вдове Сабине, похожее на тяжелую форму влюбленности, если не на кабалу.

–Насморк! – тихо посетовала она, когда мы закончили наши очень интимные совместные поминки. – Ты мне еще даже не рассказал историю про Альберта Эйнштейна и насморк!

Неужели Мы, неужели я действительно поведал ей об этом деле? Что я тогда сказал… ах да, что насморк подобен одной из этих универсальных постоянных, которые так увлекали Эйнштейна, неизбежно и повсюду. Дело Эйнштейна и правда очень легко уладилось само по себе, как небольшая заложенность носа или субфебрильная температура. Ведь если кто-то в одно и то же время открывает, что догнать свет невозможно, но можно и нужно разбить его на мельчайшие части, то остаток жизни он проведет, сидя одновременно в двух местах и во все горло протестуя против этой безумной возможности – апчхи! Из ноздрей Вселенной можно вылететь со скоростью, превышающей скорость света, вот ведь в чем дело!

Нам сложно было объяснить Майке-Изабель, что тот Альбертль являл бы собой страшную опасность для портала, не запутайся он еще молодым человеком и на всю жизнь в своих же собственных противоречиях. Он поник, так сказать, перед самым прорывом или на пороге портала и застыл в позе мыслителя, как и сулило ему уже само его имя[91]. Напрасные умственные усилия. Мы вновь слышим злобный хохот, обративший бедного Рональда в бегство в тот вечер презентации. Однако как завороженные или загипнотизированные Мы следуем за его вдовой на виллу «Матильда», Мы возвращаемся к месту преступления. Ни следа не осталось от множества гостей. От Рональда. Черная вдова словно говорила: «Матильда была моей матерью!» Жуткое, холодное достоинство Сабины. Ни рыданий, ни вздохов. На кухне серебряный поднос, покрытый прозрачной пленкой, с одной стороны черная лента с надписью. Небольшая поминальная трапеза, фирменные блюда с приветствием от Скорбящего ДУРШЛАГА.

Мы могли бы выпить бокал шампанского за неиссякаемое остроумие Рональда. Мы могли бы пройтись по высоким белым комнатам виллы, бродить среди написанных маслом абстрактных картин в глубоких синих и огненно-красных тонах, пока со спокойной душой не зайдем в спальню. Там вдова превращается в торжествующую львицу, раздирающую свои черные покровы. Нас опрокидывает ее прыжок, ее лапы прижимают Наши плечи к матрасу, она набрасывается на меня в роскошном неистовстве. А когда я приподнимаюсь словно бы ей навстречу или делая вид, будто собираюсь от нее сбежать, она, обхватив мою голову, добирается до затылка. В том месте, где крепится самый верхний позвонок, мне в мозг вонзается длинная полая игла для инъекций – и это, во всяком случае нечто очень похожее, должно быть, уже случалось со мной до того, как я впервые шагнул в дверь убогой берлоги Манфреда и очутился в этом жалком грешнике, рикошетом