Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

Если Рональду приходилось вспоминать вызывающие чувство неловкости злоключения в своей жизни, первом делом на ум приходили непристойные шуточки одноклассников, связанные с армадой управляемых его родителями придорожных туалетов вдоль хайвеев Пенсильвании, Вирджинии, Северной Каролины и Теннесси. После того как к ним прибавились Южная Каролина, Алабама, Миссисипи и Луизиана, злопыхатели постепенно притихли и стали сражаться за места у все расширявшихся бассейнов на равным образом разраставшихся виллах семьи Мэкинсон. Однажды там у него, шестнадцатилетнего подростка в мокрых плавках, на глазах у не слишком малочисленной публики эрегировал membrum virile[86], как назло, из-за дамы богатырского вида, которая могла бы трижды быть его матерью… Стыд вызывало и то, что он первое время выглядел бестолковым штатовским американцем с «техасским» акцентом, который передразнивали все в гимназическом классе захолустного городка, где родились матери его и Сабины, Дейзи и Матильда, пока и тут не возымел действие аргумент бассейна, поскольку родители арендовали один из четырех домов в городе, которые вообще могли похвастаться наличием бассейна. Мучительными были и сновидения, которые внушала ему дочь Матильды, крайне заносчивая и насмешливая ученица. Даже в лучшие минуты их будущего брака он был не в состоянии рассказать ей об этом весело и непринужденно. Жуткие циничные замечания по поводу смерти его родителей в отстойнике… Мало-помалу страдания все усугублялись, перечень страданий, вызванных необъяснимой холодностью и пассивностью, отстраненностью, безучастностью, даже словно заранее просчитанной фригидностью его жены. Жгучий стыд до, во время и после первых визитов к шумным дамам в тихих домах. Несколько серьезных промахов на фондовом рынке, немало досадных оговорок в интервью на телевидении и в экономических журналах (пока он не потребовал согласовывать с ним каждое его слово и каждую фотографию). Все неожиданные неприятности последних недель в бизнесе… Однажды на приеме в кругу топ-менеджеров и топ-моделей он встал, особенно широко расставив ноги, однако с расстегнутой молнией на брюках. («Ваши воротца…» – шепнула ему на ухо с добрыми намерениями одна молодая журналистка, на что он громко ответил: «В мои воротца прыгает много зайчиков!») Что еще? Какие провалы, значительные катастрофы, тяжелые утраты (два близких друга погибли при восхождении на гору) могли сравниться с тем вопиющим, потрясшим до глубины души циничным обстоятельством, вдребезги разбившим проект CDV, так сказать, о бетонный пол Вселенной?

Изображение на экране стало четче. Шум утих, расчистился до отдельных групп частот, наводя на мысль о том, что происходит своего рода общение,– казалось, уже можно было уловить обрывки разговора. Затем все увидели объект, белый, круглый, медленно скользящий в мерцающем звездами космосе. Что-то вроде плоской суповой миски или гигантского диска, установленного на фюзеляже самолета с двумя реактивными двигателями, высокой посадкой напоминающими крылья летучей мыши. В толпе зрителей раздались первые смешки. Объективы телескопов, мощность которых была взвинчена за счет алгоритмов стоимостью в тридцать миллионов евро, приближая, увеличивали изображение. Синхронно усиливался смех зрителей. Наконец прибор визуализации, совершенно невероятным скачком преодолев внешнюю оболочку космического корабля, показал на командном мостике двух человек в пижамах с напоминающей утюг эмблемой на уровне левой грудной мышцы. Казалось, они, в свою очередь, пристально вглядываются в интерьеры виллы «Матильда». Тот, что поменьше ростом и немного полнее, с детскими или юношескими чертами лица, обернувшись к своему мрачному соседу со своеобразно заостренными и вытянутыми кверху ушами, громко и хорошо слышно для всех присутствующих сказал: «Мистер Шпук[87], похоже, у нас проблема!»… и слова его потонули в оглушительном, пронзительном гоготе, издевательском ржании, под которым было погребено все.

Позднее, в тот короткий промежуток времени, который еще оставался в его распоряжении, Рональд уже не мог сказать, как ему удалось так быстро протиснуться сквозь плотную толпу улюлюкающих гостей и беспрепятственно выйти из дома. Слышал он лишь собственные торопливые шаги по гравию подъездной дорожки, заставленной множеством машин. Несколько раз он на что-то натыкался в темноте, на крыло какой-то машины, столб, стержни, задел строптивый куст, толкнул в плечо парня в форме шофера, добрался до ворот своего сада, до узкой, темной дороги, прошел по ней метров двадцать, пятьдесят, как сквозь черный, пронизанный красными искрами туман, пока его не высветили фары приближавшегося сзади с ревом автомобиля, который, вскоре поравнявшись с ним, резко затормозил. Сильно выгнувшись вправо, Зильке-Марина распахнула переднюю пассажирскую дверь «ферруччи», и Рональд без комментариев второпях забрался внутрь, как механик-водитель танка на пути к сражению.

Лучше представим дело так, будто ничего не видели последней ночью в отеле «Скачущий олень», которую он провел рядом с обладающей мощной потенцией – как в делах, так и в сексе – Зильке-Мариной фон Мутниц, у нее на животе и на спине. Чтобы исчерпывающе объяснить его свободный полет через строительное ограждение в глубины Волчьего ущелья, достаточно, пожалуй, заключительного эпизода. В нем утром своего последнего дня в гостинице и вообще в жизни, пока Зильке плещется по соседству, в украшенной оленями ванной комнате, Рональд находит в мобильном телефоне своей спутницы текстовое сообщение от Манфреда, который благодарит ее за «решительные действия после мощного хакерского взлома проекта CDV» и обещает «солидный гонорар за окончательную обработку Р.». RIP![88], как любят выражаться человеки.

Прощальный взгляд на «ферруччи», теперь направивший блестящую красную носовую часть круто вниз, следовало бы бросить с той мчащейся к нему темной точки, к которой столь завороженно присматривалась, опустив стекло в машине, дама фон Мутниц в секунды, когда приближалась смерть. Только сокол-сапсан, предугадав, что «ферруччи» отклонится от курса, мог успеть в бешено ускоренном пикирующем полете добраться до визжащей и размахивающей руками Зильке. Поначалу выгнув крылья серпом, а затем плотно прижав их к похожему на торпеду телу, сокол ринулся прямо к открытому пассажирскому окну. Во Внешнем министерстве всегда старались находить способы спасать Наших и в тех случаях, когда клиент, или ездовое животное, погибал слишком внезапно, так что уже вряд ли представлялось возможным подготовить прыжок в кого-нибудь поблизости. Разумеется, среди земных живых существ (не считая некоторых дельфинов) человеки – наиболее приятные пристанища, даже если в сером влажном орехе их мозга под маленькой твердой оболочкой заросших шерстью голов ужасно тесно. За неимением такового в крайне затруднительном положении как минимум на несколько часов подойдет и еще более мелкий живой орган управления. Высокий пронзительный крик, вырвавшийся из распахнутого клюва сокола, едва тот коснулся кончиком крыла высунутой из окна головы Зильке-Марины, возможно, был криком боли ее гиперразума, внезапно втиснутого в мозг птицы. Ненадолго, пока не найден следующий, более комфортный приют, могло помочь наслаждение стремительным