Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

отклонившись от настоящей цели своей миссии. Так я и начал писать. Манфреда Мы обнаружили в ужасающем состоянии… По полой игле, проникшей в мозг сквозь бестелесного атланта, который держит голову и мир, предположительно течет СЫВОРОТКА (словно в прозрачной жидкости растворили зеленые таблетки Манфреда), принуждая Нас прекратить всё, любое сопротивление, всё, даже запретное и недозволенное, на чем лежит жесточайшее ТХ!АБХУ явить, разгласить, вытянуть из своего нутра на рыночную площадь или выложить на стол – на серебряном подносе на съедение, как если бы Мы были ДУРШЛАГОМ (и подстрелили сами себя).

2

Наши родители. Наши школьные годы. Первые любови. Первый ребенок. Свадьбы, болезни, сумасбродства. Я, Манфред, рос в скверных квартирах, которые моя слабая и все же сильная (она не пила, не била меня) мать меняла почти так же часто, как любовников – пьяниц, буянов и игроманов, после того как мой никчемный отец бросил ее по прихоти своего нечестивого полового органа. А по ту сторону у Нас есть ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, мои родители и воспитатели, c безграничной добротой и дружелюбием они поднимают меня ввысь, мягко подталкивают, чтобы я, хихикая, летал между ними по воздуху, подобно парящему в замедленной съемке шару или стойкому мыльному пузырю. Школа Манфреда, где Мы натерпелись, была темницей, куда спустя десять лет сошла первым лучом света Сабина, не считая причудливой подсветки со стороны Акселя, которому Мы всем сердцем благодарны за его гениальность и школьную дружбу, где бы теперь ни пропадал его ум (дела пока что всегда найдутся).

Хотя СЫВОРОТКА развязывает мне язык, расширяет зрачки, вскрывает вены, расслабляет кишечник, Нас по-прежнему решительно блокирует ОСЛЕПЛЕНИЕ. Волшебным образом память без труда рисует мне портрет измотанной, худой и все же прелестной, как газель, матери, ее карие глаза, длинную, изящную шею. А вот ТРО!ООЕ ВЗ!РХОООССЛЫХ, которые любили и в течение долгих (в понятиях человеков) десятилетий воспитывали и порождали меня, лишь вечно витают надо мной или стоят за спиной, готовые прийти на помощь, никогда не видимыми ясно существами, мощными, добрыми туманными образами. Мы ничего не можем сказать о количестве у них голов, ног, рук, измерений (в Наши глаза льется ослепительный свет), но предполагаем, что они, вероятно, отдаленно похожи на могучих женщин Зандштрём и Ванденхук, подле умных тел которых Мы ощущали себя как дома, – но возможно, что это большое заблуждение.

Если Манфред тринадцать лет страдал, обучаясь немногим большему, чем простому счету, чтению и письму, то Мы в садах, где много занимательного, и в светлых дворцах, гуляя в свое удовольствие и даря удовольствие другим, услаждались занятиями, по меркам человеков, пожалуй, на протяжении секулума. Я потею над латынью и математикой. Я наслаждаюсь многообразием сотни языков и двух десятков логик. Я дую в кусок металла с дырками, пока мать не осознает, что в долгосрочной перспективе ей не по карману обучать меня извлечению из флейты звуков, доставляющих окружающим настоящие мучения. Я осваиваю БХО!ЛЬШШОЙ ОР!ГХАН, который, будучи обслуживаемым десятью исполнителями, рождает миры звуков неслыханной амплитуды и сложности внутреннего содержания… Неумелость первой любви, тормошение своего генитального недоростка, сопливое отчаяние, мелодраматическая обособленность, лабиринты снов, в которых вскоре за каждым мнимым углом и на каждом темном ложном пути издевательской иллюзией брезжил образ той или не совсем той Сабины. По другую сторону… лишь смутно различимое при бьющем в глаза свете… разнообразное счастье с разнообразными существами самых разных форм. И все же, видимо, и у Нас бывали в жизни периоды верности, душевности и разборчивости в отношениях, в том или ином столетии. Мы видим небольшие группы под гигантскими цветами, в усладительных мясистых листьях заботливых растений, в сверкающих сапфирово-синих прудах, которые необъяснимым образом пришли в голову мастеру из Босха и на его холсты. Как будто Мы, нагие, стоим в одном из таких бассейнов по пупок в воде между мадам Зандштрём и поэтичной банкиршей Лаурой, угощаемся шампанским с фиолетовым дымком или жаренными на вертеле птичками и декламируем по памяти, нашей неисчерпаемой памяти, стихи из признанного каноническим сборника произведений за восемь тысячелетий, куда внесли вклад поэты со ста планет.

Жизнь представлялась Манфреду узкой, извилистой улочкой его родного города, лишь небольшой своей частью проходящей мимо залитого солнцем парка, чтобы затем привести в низины со скользким булыжником между унылыми фасадами домов. Я не могу поднять его голову, чтобы показать ему полное возможностей небо вместо черного фатума, называемого человеками тьмой космоса. Вместо мрачной улочки – светлые аллеи, сверкающие бульвары, красивые, чистые улицы и чудесные парки, открытые дома, где тебя привечают как долгожданного гостя. Представь себе, что проживаешь не короткую, горестную жизнь, а пять, или десять, или даже двадцать замечательных существований, каждое в своей сияющей уникальности, заполненное увлекательными путешествиями, захватывающими встречами, значительным опытом самого разного свойства. Стоит Нам самим поднять лик к свету воспоминаний, Нас вновь встречает сверкающий прилив ослепления. Ни один агент не может оглядываться на ДХООО!ЛЫ своей родины, подобно тому, как человеки рассматривают свои трогательные фотографии. Это следовало бы принять к сведению некоему беззастенчивому разуму, на чью полую иглу Наш череп насажен, как жирное насекомое!

Да, разумеется, ТХАМ!.. есть… профессии. В смысле выбора творческих и благородных видов деятельности, опирающихся на знания, приобретенные с радостью. Есть тревоги, еще какие, но есть и всесторонняя помощь. Возможно, есть и беды, несчастные случаи, утраты. Довольно, жестокая Сабина, ты, кто поворачивает Нашу голову на игле к наплыву света. То, что Мы видим, настолько сбивает с толку, рассеивает, разрушает своим искрящимся разнообразием, что скоро Наш затопленный мозг уже ничего не сможет тебе открыть или выдать, потому что разложится. Голову Манфреда (твоего бестолкового одноклассника, наделенного разве что некоторой арифметической сноровкой) внезапно, в один и тот же час, посетили призраки Эйнштейна, Баха, Канта и Гаусса (это если оставаться только на его немецкой родине), потому что им захотелось, чтобы некоторые из их лучших идей одновременно поработали на этом жалком устройстве, этом церебральном варгане!

Но, поднимая глаза, Мы обнаруживаем не опустошительное копание громадных гениальных кротов в убогом домашнем огороде, а огромный, десять тысяч раз отполированный алмаз, который рассеивает Наш разум по всем закоулкам и спасает ослеплением. Как возможны столь дивные миры, кажется, спрашиваешь ты меня через свою иглу? Тут Нам остается лишь сослаться на уже давно записанные (под твоим немилосердным давлением) восемь цивилизационных требований, к которым стоило бы сейчас добавить еще одно важное, хотя и как бы бессодержательное или абстрактное, а именно

Девятое цивилизационное требование:

Высокие цели восьми предыдущих требований следует не только занести в Книгу