Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

– Я предупреждал. Шифр не сложен, но изрядно запутан, распутывать его – что распутывать бечевку, завязанную миллионом узлов. Быть может, если бы у меня было больше времени…

Лэйд бросил взгляд в сторону несессера, лежащего на столе. Достать из него зеркало – дело нескольких секунд. Кроме того, в лавке хватает и других зеркал. Если это существо попытается играть не по правилам, водить его за нос или посягать на его, Лэйда Лайвстоуна, жизнь и здоровье, он отправит его восвояси быстрее, чем требуется времени для того, чтобы посолить рагу.

– Сколько времени тебе надо? – спросил он без обиняков.

Доппельгангер некоторое время рассматривал шифр, совершенно по-лэйдовски поглаживая подбородок.

– Не могу сказать наверняка. Может, несколько часов. Может, день или около того.

– E whā tekau mā whā ngā kōkō i roto i tō puku[73]! – пробормотал Лэйд, меряя резкими шагами кабинет. В некоторых ситуациях, когда пасовала даже уличная лондонская брань, на выручку приходили полинезийские наречия. – Как долго! Что ж, в таком случае ты останешься здесь и будешь работать как можно усерднее. Я загляну в «Глупую утку» на полчаса, а когда вернусь…

– Боюсь, это невозможно.

– Что-о-о?

Доппельгангер поджал губы.

– Я еще не успел привыкнуть к тому эфирному телу, которым оказался наделен, однако некоторые испускаемые им эманации ощущаю совершенно отчетливо.

– Какие еще… эманации?

– Те, которые связывают нас. Судя по всему, я – ваш эфирный слепок, сэр. Дубликат настоящего Лэйда Лайвстоуна в призрачной оболочке, сотворенный по вашему образу и подобию. Черт, старика Кингсли[74] здесь, пожалуй, хватил бы удар… Мы в некотором роде связаны, сэр. Той связью, что связывает оригинал и копию или мать и ребенка.

– Но я не…

– Эта связь сродни невидимой веревке, натянутой между нами. Пока вы беседовали с господином Барбароссой, я пытался выйти наружу – исключительно из любопытства, уверяю! – и обнаружил неприятную деталь. Стоило мне отойти достаточно далеко, как я утыкался лицом в прозрачный купол. – Доппельгангер изобразил что-то непроницаемое, как это делают мимы на ярмарках. – Если мои вычисления верны, длина этой невидимой веревки составляет что-то около двадцати пяти футов[75].

– И ты не можешь отойти от меня больше, чем на двадцать пять футов?

Доппельгангер развел руками.

– При всем желании, сэр.

Черт. Еще одна проблема. Мало того, что Левиафан счел необходимым снабдить его личным призраком, так еще и столь несовершенного свойства! Утешает, что он как будто бы представляет из себя разумное и даже здравомыслящее существо. Как знать, может, он в самом деле окажется небесполезен.

Он бросил взгляд на часы:

– Черт подери, уже без пяти час! Что ж, я надеюсь, у тебя имеется призрачная шляпа или что-нибудь в этом духе.

– Простите?

– Мы направляемся в «Глупую утку»!

Он пригласит Сэнди позже, когда выдастся свободная минутка.

* * *

– …Спросите сто любых человек здесь, в Хукахука, какую самую большую ошибку может совершить европеец, прибыв в Полинезию, и вам сходу припомнят множество вещей. Назовут шевиотовый костюм, который в тропическом климате будет душить, как стальная кираса, и патентованный фонарик – тот откажется работать, едва только вы сойдете с трапа, проклятая влажность!.. Обязательно припомнят пилюли от малярии, которые оказываются не действеннее лакричных конфет, и брошюру «Нравы Полинезии» Спенсера – отчаянная дрянь! Мы, белые люди, так привыкли отягощать себя никчемной обузой, что даже на короткую вечернюю прогулку длиной в три квартала берем столько багажа, словно намереваемся примкнуть к четвертой экспедиции Эйра[76]! Но это самые простые вещи материального характера. Увы, подчас мы, сами того не зная, несем с собой вещи невидимые, не имеющие веса, но куда как более смертоносные. Одна из них – неоправданные ожидания, которые мы возлагаем на аборигенов. Я говорю о здешних полли – полинезийцах. Вы их уже видели, должно быть? Пленившись речами Уилберфоса и Кларкстона, мы с радостью протягиваем руку дружбы, совсем забыв о том, что нас разделяет не манера одеваться или чувство юмора, а пропасть глубиной в тысячелетия! Еще бенедиктина[77], констебль Кроуфорд?

– Благодарю, лучше кофе. Слишком жаркая погода для крепких напитков.

Маккензи пошевелил рыжей бородой – бутылка контрабандной бурды, которую из уважения к хозяину «Глупой утки» здесь полагалось именовать бенедиктином, наверняка обошлась ему по меньшей мере в пять шиллингов, однако настаивать не стал.

– Что ж, тогда приготовьтесь, потому как история, которой я намерен вас угостить, еще крепче! Это история об Омасе Сазерленде, торговце и человеке дела, который позабыл об этой пропасти и сам из-за этого пострадал. Все прочие в Хейвуд-Тресте ее уже знают, но для вас я должен рассказать ее сначала – просто для того, чтобы вы могли оценить колорит нового места службы.

Констебль Кроуфорд кивнул с делано небрежным видом:

– Конечно. Рассказывайте.

Новый констебль сразу не понравился Лэйду. Слишком тонкокостный, слишком бледный – такие люди с трудом выживают в жарком климате. Слишком… хорошо воспитанный. Форменный мундир не придавал его субтильной фигуре должной внушительности. Даже расправив изо всех сил плечи, констебль Кроуфорд выглядел не как представитель закона, но как юнец, напяливший форму старшего брата. Даже пахло от него не крепким казарменным душком, как от прочих полисменов, а как-то фривольно, по-штатски.

От него пахнет хорошей Хаммерсмитской школой[78], подумал Лэйд, миндальными пирожными, пикниками на Темзе, сочинениями Джона Рескина и кружками по дебатам. Он даже не догадывается, что здесь, в сердце Полинезии, в ходу совсем другие качества. Здесь надо быть крепким, как железное дерево, чтобы выдержать ужасный климат и иссушающую жару. Нетерпимым – когда того требуют обстоятельства, даже жестоким – если иного выхода нет.

Салливан, храни Господь его душу, хорошо понимал это правило. Он умел держаться так, что его побаивались и полубезумные угольщики, снедаемые неутолимой болью, способные пырнуть ножом даже клерка из Канцелярии, и самые отчаянные рыбоеды, промышляющие в Скрэпси. Даже в минуты отдыха, сняв полицейскую каску и полоща усы в дармовом пиве, он выглядел спокойным и невозмутимым, как Кроагаун[79], но все окружающие знали, как опасно проверять пределы терпения этой горы. Кулаки у Салливана были воистину каменными.

– …Неудивительно, что он прибыл в Новый Бангор, имея в багаже лишь один костюм, фунт жевательного табаку и носовой платок, все прочее пришлось бросить при бегстве от кредиторов. – Задумавшись, Лэйд пропустил вступительную часть истории, но не испытал от этого особенного сожаления – он слышал ее уже тысячу раз и не находил особенно привлекательной. Впрочем, старик Маккензи прав, надо угостить нового полисмена Хукахука чем-то пикантным, чтобы он понял, в какие края его занесло…

Хейвудский трест привычно расположился за столом, с которого уже были убраны тарелки с обжаренными плодами хлебного дерева и сочным писупу ма фай[80], освободив место для сыров, кофе и ликеров. Пекарь Лорри О’Тун, грея руки кофейной чашкой, блаженно дремал в углу, время от времени шевеля внушительными боцманскими усами, – вынужденный до рассвета стоять у печи, к обеду он обыкновенно впадал в глубокий, как у всех людей с чистой совестью, сон, из которого его могла вывести лишь корка стилтоновского сыра.

Скар Торвальдсон – «Скобяные товары и утиль» –