Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

Доппельгангер обошел вокруг стола, покачиваясь на носках, словно барристер[84]. Пользуясь тем, что Лэйд не может на него шикнуть, он быстро осваивался в новой обстановке, используя свою призрачную природу.

– Этот Маккензи – хитрец, каких свет не видывал, – заметил он, – и не только потому, что разбавляет пиво. Я знаю, он набивается к вам в приятели, но на вашем месте я бы вел себя с ним поосторожнее, он определенно что-то держит за душой.

Лэйд осторожно кивнул, чтобы не вызвать подозрений у присутствующих. У него не раз возникали подобные мысли.

– Сазерленд был настойчивее, а может, и умнее, чем его собратья, – заметил Маккензи, довольный тем, что Кроуфорд внимательно его слушает. – Он предложил полли не какую-нибудь безделушку вроде каминной кочерги или сломанной астролябии, а тысячу красивых цветных бумажек, похожих на двухпенсовые марки, живо растолковав их суть. «Я не посягаю на ваши богатства, – объяснил он. – Смотрите, мы разделим Раорао-Таваке – условно, джентльмены! исключительно условно! – на тысячу частей. Каждая такая бумажка – одна тысячная его часть, и все они – в вашем полном распоряжении, поскольку мы разделим их между всеми членами племени. В нашем краю мы называем такие бумажки акциями. Взгляните, вся долина перед вами, вся тысяча кусочков, ни одного деревца не пропало! Допустим, мы выпустим их на биржу, по цене в один фунт за акцию, это я беру на себя. Дельцы из Майринка знают, какие богатства скрывают эти недра. Значит, в самом скором времени они будут предлагать за каждую такую бумажку уже не фунт, а тридцать шиллингов. А то и больше. Мы не станем их продавать, и это вызовет еще больший бум на рынке. Цена поползет вверх еще быстрее! А значит, и цена вашей долины! Ничего не теряя, мы увеличиваем ее стоимость, понимаете? Ведь она будет стоить уже не тысячу фунтов, а полторы, две, пять!»

– Интересное предложение, – согласился констебль Кроуфорд, положив в рот кусок ароматного сыра, – но, мне кажется, немного поспешное. Эти люди, не вполне сознающие суть денег, едва ли могут разобраться в том, как работают ценные бумаги. Справедливо ли впутывать их в подобные отношения?

Сопляк, подумал Лэйд. Салага. Свежевыпеченный Левиафаном болванчик с синими глазами.

– Они поняли главное! – провозгласил Маккензи. – Их долина будет стоить все больше и больше, пока они танцуют вокруг костров дикарские танцы и молятся изуверским божкам! Они приняли предложение Сазерленда, и он не отступился от своего слова, пустил акции в оборот. Чистая сделка. Все по закону. Единственное, о чем он не упомянул, подписывая с советом вождей договор, – его преимущественное право выкупа в этой сделке.

– Мошенник и плут, – буркнул Скар Торвальдсон. – Ну же, Маккензи, расскажите о том, чем он занимался следующие три месяца. Не хотите? Так я расскажу! Этот ваш Сазерленд открыл в долине лавчонку, где торговал всяким нужным в хозяйстве скарбом – железными ножами, горшками, спичками, тентами и прочим. Но не за пенсы и шиллинги и не за свиные хвосты. Он отпускал товар за цветные бумажки, которые сам же и изготовил. Топор, который в моей лавке стоит семь шиллингов, он отдавал за две бумажки. Брезентовую палатку – за пять. И полли охотно платили. У них на руках была уйма цветных бумажек, которые что-то значили, но материальные сокровища в их глазах были куда привлекательнее. Отчего бы не совершить обмен у вежливого бледнокожего джентльмена, готового пойти им навстречу?

Доппельгангер переключил внимание на рассказчика. Некоторое время наблюдал за ним, играя призрачными бровями, потом вздохнул.

– Скар… Старый добрый дружище Торвальдсон. Он может выглядеть славным парнем, не так ли? Воплощенное благоразумие, отороченное скандинавским пылом. Но признайтесь, вы сами не раз задавали себе вопрос, можете ли ему доверять? Про него часто говорят, что он якшается с разными людьми, включая тех, что распространяют вокруг себя самый подозрительный душок. Пожалуй, за ним стоило бы приглядывать, а?

Он прав, признал Лэйд. Скар Торвальдсон – джентльмен до мозга костей, но в его поведении ему самому подчас чудились некоторые странности. Как знать, не служит ли он хитроумной маскировкой для Его ловушки? Игрушечным болванчиком, который лишь рядится в простые одежки, скрывающим нечто куда более глубокое и опасное?

– Может, это был не самый честный способ ведения дел, – неохотно согласился хозяин «Глупой утки», топорща рыжую бороду, – да только все по правилам. Добровольный обмен, как того и требует рынок! Что скажете, Чабб?

Лэйд кашлянул, не зная, что сказать. Его мысли сейчас вились очень далеко от Раорао-Таваке, полинезийцев с их цветными бумажками и рыночных вопросов. «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме!..»

Доппельгангер, остановившийся за спиной Лэйда, быстро зашептал ему:

– Скажите так… Кхм… С точки зрения рынка, это весьма неравноправная ситуация, джентльмены. Этот Сазерленд, кем бы он ни был, навязал дикарям заранее проигрышную стратегию, обратив богатую долину в номинальный актив и обеспечив выпуск акций на своих мажоритарных условиях. Обещая неуклонный рост котировок и не вкладывая средства в производство, он фактически создал искусственный ажиотаж, плодами которого и воспользовался. По сути, он занялся принудительной девальвацией их акционерного портфеля под видом ликвидности, искусственно занижая стоимость и играя на этом. Это даже не рынок, это карточный домик, выстроенный на асимметрии информации и злонамеренной монопсонии[85]! А проще говоря, мошенничество и обман.

Чувствуя себя учеником, которому подсказывают с задней парты, Лэйд неохотно повторил сказанное, лишь немного приукрасив принятыми в Хейвуд-Тресте оборотами, и тут же заслужил уважительные взгляды всех присутствующих.

– Черт побери, недурно сказано, Чабб! – провозгласил Скар Торвальдсон, салютуя ему стаканом.

Доктор Фарлоу зааплодировал, и даже пекарь Лорри О’Тун на секунду проснулся, проворчав нечто одобрительное.

– Вы зарываете свой талант среди крахмала и консервированного сельдерея, – проворчал Маккензи, но чувствовалось, что этот спич и на него произвел изрядное впечатление. – Вам надо вести биржевую колонку в «Луженой глотке»!

– Я нахожу, что мистер Лайвстоун безусловно прав, – заметил констебль Кроуфорд, чинно кивнув, – это выглядит по меньшей мере бесчестно. Но что же было дальше?

– Ах, дальше… Ну, дальше в один прекрасный день Раорао-Таваке оказалась наводнена грохочущими паровыми фургонами, бригадами лесорубов и пыхтящими бульдозерными автоматонами. Они принялись пилить вековые рощи сандаловых деревьев, и так споро, что только щепки полетели. Обнаружив вторжение, полли привычно выстроились в боевые порядки, потрясая палицами из железного дерева с обсидиановыми колючками, вожди проревели клич, однако мистер Сазерленд поспешил развеять возникшее недоразумение. Он продемонстрировал три сотни цветных бумажек, пояснив, что является законным владельцем трети долины, а следовательно, реализует свои законные интересы как акционер.

– И полли…

– Не посмели начать войну. – Маккензи хохотнул. – Совет вождей признал, что все стороны действуют по договору, как было условлено, и, если на руках у мистера Сазерленда, их благодетеля, оказалось так много цветных бумажек, значит, он имеет на них право. Ведь он же не забирал их силой и никого не принуждал!

Молодое лицо Кроуфорда, не знакомое с жарким тропическим солнцем, скривилось.

– Отвратительно. Хотел бы я засунуть этого дельца в каталажку…

– Боюсь, это не в ваших силах, – усмехнулся шотландец, – но дайте мне закончить. Итак, в Раорао-Таваке воцарились рыночные отношения, и дикари быстро обнаружили, что не в силах ни помешать им, ни сопротивляться. Проклятые