Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

Есть протокол «итогов» — вроде бы тоже серьёзная вещь. Вы его повесили на стену, но сразу сказали: «это для нас». Почти как молитва.

А под ним — царапины ножом и мелом. Их никто не благословлял, не заверял. Но к ним подходят и читают так же внимательно.

Для храма это чертовски важное различие: когда народ начинает сам писать свои «молитвы» и вешать их рядом с каноническим текстом — мы получаем шанс не только управлять сверху, но и слышать снизу.

Я поморщился:

— Ты сейчас храм сравнил с редакцией, куда шлют письма в рубрику: «нам не всё равно».

Он усмехнулся:

— А разве нет?

— Ты же понимаешь, — продолжил он уже серьёзнее, — что во второй книге тебя будут дёргать не только Нордвальды и корона, но и те самые, кто пишет мелом?

— Я и сейчас от них никуда не денусь, — пожал я плечами. — Но да, дальше будет тяжелее. Сейчас они видят во мне того, кто «договор выбил» и «волкам нагрубил».

А потом начнётся: «а почему вы там наверху решили это, а не то», «а с чего это храму можно, а нам нельзя».

Я кивнул. — И это хорошо. Значит, Дом перестанет воспринимать меня как волшебную палочку. Начнёт — как участника.

— Не слишком ли ты рассчитываешь на здравый смысл? — скептически спросил он.

— Я рассчитываю на упрямство, — поправил я. — На то самое, что заставляет стариков с ножом и мальчишек с мелом лезть к стене.

Мы помолчали. Потом он сказал:

— Для храма сегодняшний день войдёт в дело не только как «весенний круг Дома Райхеров». А как пример того, как Дом сам формулирует свою память.

— Ты опять про надписи? — уточнил я.

— Не только, — покачал он головой. — Про ваш лист «итогов».

Ты же заметил, как вы его делали? Никто не пытался подогнать под «правильную форму». Лотар сказал своё, повариха — своё, Кари — своё. Ты всё это не сгладил, а просто дописал внизу: «мы всё ещё облажаться можем».

Для нас это редкая роскошь: видеть, как Дом сам про себя говорит без купюр. Обычно к нам приносят уже вылизанные отчёты.

— Готовьтесь, — предупредил я. — Вылизанных у нас не будет. Максимум — подтертых от самых сочных выражений.

Он фыркнул:

— Самых сочных вы всё равно будете шептать на кухне.

— Это наша внутренняя литургия, — серьёзно сказал я.

Когда Марэн ушёл спать, я остался наедине с башней и той странной усталостью, которая приходит не после битвы, а после длинной встречи, где никто никого не убил и всё равно все вымотались.

Я сел у камня, где обычно рисовал схемы, но в этот раз вместо кружков и стрелок начал писать короткие фразы, как заметки к продолжению:

«— Нордвальды не смирятся с поводком.

— Корона не смирится с тем, что храм получил ещё один рычаг.

— Храм не смирится с тем, что Дом научился говорить вслух.

— Дом не смирится с тем, что его снова попытаются сделать мебелью.

Из этого конфликта и будет вторая книга».

Подумал и добавил:

«А я не смирюсь с тем, что всё это можно рассматривать как чужую историю».

Писать про Дом уже означало быть в нём по горло.

Меня отвлёк тихий топот по лестнице.

На этот раз это был не человек.

По ступеням, словно проверяя каждую, поднялся наш старый пс, тот самый, который обычно считал себя охранником половины башни. Он дошлёпал до середины зала, сел, посмотрел на дверь, на стену с надписями, потом — на меня.

— Ну? — спросил я. — Тебе тоже надо подвести итог?

Он зевнул, развалился на холодном камне и с тяжёлым вздохом положил морду на лапы, словно говоря: «главное, что мясо в миске и чужих запахов у ворот сегодня нет».

Я усмехнулся:

— У тебя, друг, самые здоровые приоритеты в этом Доме.

Пёс стукнул хвостом по полу — медленно, одобрительно.

— Ладно, — сказал я. — Запишем и твой итог.

И внизу камня, по‑своему, для себя добавил строку, которую никто не увидит:

«Домашняя псина удовлетворена. Возвращаться к гибели преждевременно».

Звучало глупо. Но в этой глупости было много правды.

Пока в Доме собака может спокойно дрыхнуть посреди зала — это ещё не худшее место для жизни.

Под утро, когда небо чуть посветлело, я всё же позволил себе роскошь — пару часов не следить, не считать, не фиксировать.

Сидел у окна и просто слушал.

Дом скрипел, дышал, где‑то тихо ругался — кто‑то, видимо, уронил ведро. За стеной храпели люди, перекликались во сне. Внизу потрескивали угли в очаге кухни. На заставе, далеко, но для меня слышимо, шагал по настилу ночной дозорный.

Вся эта какофония в какой‑то момент сложилась в одно простое ощущение:

Дом жив.

Он не стоял в торжественной тишине мемориала. Он не был полем боя. Он был местом, где продолжают жить после того, как стало ясно, что жизнь дальше — это не «до» и не «после» договора, а какой‑то новый, третий режим.

— Хорошо, — сказал я в темноту. — Сойдёт для финала.

Башня, кажется, согласилась, тихо отозвавшись где‑то в камне.

Уже когда солнце окончательно поднялось, во двор вышел Лотар. Без свиты, без трости — вернее, с тростью, но без того, чтобы ей козырять.

Он подошёл к стене, долго смотрел на все надписи сразу. Потом повернулся ко мне — я к тому времени уже не прятался.

— Ты видел? — кивнул он на приписки.

— Видел, — кивнул я в ответ. — Особенно вот эту, мелом.

— Я тоже, — сказал он. — Сначала хотел послать мальца подметать конюшню до осени.

Он помолчал. — Потом подумал: если ребёнок сам пишет себе такую клятву, может, лучше дать ему что‑то посерьёзнее, чем навоз.

— Например? — спросил я.

— Например, — ответил он, — место рядом со столом, когда будем следующие переговоры вести. Пусть сидит в углу и смотрит, как мы здесь всё портим и исправляем.

Он усмехнулся. — Может, когда придёт его очередь, он будет делать меньше глупостей. А может, другие.

— Другие глупости — это прогресс, — согласился я. — Одни и те же — скучно.

Он перевёл взгляд на меня:

— Ты же его уже приметил?

— Да, — признался я. — «Узел стажёра».

— Вот и занимайся, — сказал он. — Ты у нас главспец по странным головам.

— Это официальное назначение? — уточнил я.

— Официальнее не бывает, — усмехнулся он. — Домовой дух отвечает за тех, кто пишет на стенах. Так и запишем.

Это, строго говоря, был первый формальный шаг второй книги: Дом начал целенаправленно выращивать тех, кто будет спорить с ним же самим.

Не