Погоня за судьбой - Ди

планированию и закупаться впрок, чтобы не тащиться через полгорода за любой мелочью. Но такая политика давала свои плоды — в городе царила чистота, а мелкая уличная преступность за неимением кормовой базы съёжилась до минимальных значений за последние несколько лет.

Гордостью города была республиканская больница имени Хосе Эрнандеса — героического врача-эпидемиолога из мифологии далёкой Земли, которого по дурацкой случайности сбила машина, когда он возвращался из аптеки, закупив на свои собственные деньги лекарств для очередной своей тяжело больной пациентки. Лечение в этой больнице было крайне дорогим, но если ты могла это себе позволить — тобой занимались самые лучшие и ответственные специалисты.

Я — не могла. Но кто-то мог — и уже заплатил. А значит, я уже должна — ещё до того, как переступила порог больницы…

Мы вновь ехали сквозь город, а я с заднего сиденья пялилась по сторонам, разглядывая дома, уличные фонари и проезжающие мимо машины. Город жил своей жизнью, цвёл и сиял чистотой. По тротуарам прогуливались семьи с колясками, влюблённые молодые парочки, на скамейках сидели старики с газетами. Мимо проплыл засаженный деревьями парк и ансамбль фонтанов, бьющих бирюзовыми лучами в небо. Через квартал тротуар оккупировала толпа людей с плакатами. Одетые в рабочие спецовки, кто-то из них держал в руках каски, кто-то сидел на тротуаре, а к сборищу постепенно прибивались другие люди. На здании через дорогу красовалась вывеска: «Департамент экономической интеграции». С плакатов в глаза бросались надписи:

«Ты нужен шефу, а он тебе — нет!»

«Звонит будильник! Первое унижение за день!»

«Мы требуем и просим! Но лишь пока!»

«Снимите Землю с наших плеч!»

Я повернулась к молчавшему всю дорогу Рамону и спросила:

— А кто это? И чего они хотят?

— Заводчане бастуют. Хотят известно чего — справедливости и денег. Не знаю, как у вас в хозяйстве, а наёмным рабочим сейчас нелегко.

Я вспомнила сетования отчима на обязательные концессионные отчисления. Земля, метрополия изымала львиную долю урожая, к тому же наше поле было собственностью Конфедерации, сданной в аренду агрокорпорации, у которой его в свою очередь взял в концессию на много лет дядя Алехандро. И только после истечения срока аренды он мог попытаться его выкупить — если, конечно, к тому моменту будет жив и у него хватит денег.

— Не только наёмным, сейчас всем нелегко, — пробормотала я.

— Корпорации гребут под себя и закручивают гайки. Всегда так было, жадность капиталиста не знает границ, — сказал Рамон. — Здесь люди ещё как-то держатся друг за друга, пытаются отстаивать свои права в профсоюзах, а на Земле крупный капитал давно уже всех заткнул за пояс…

Люди жаждали справедливости, а я ехала получать новые руки, чтобы вершить её. Для кого? Для всех? Или для человека, который меня купил?

Вскоре над нами нависла громада больницы, возвышавшаяся на добрый десяток этажей, и Рамон закатил джип на подземную парковку. В холле он оформил какие-то документы, а затем приветливая медсестра провела нас через лабиринт сияющих белизной коридоров и открыла дверь в операционную. В блестящем чистотой помещении нас уже ждали трое врачей и полдюжины медсестёр, а в углу недвижимо возвышался большой робот-хирург со множеством манипуляторов.

— Меня ждут дела в Олинале, — сказал Рамон, повернувшись ко мне. — Тебя прооперируют и поместят в палату на отдых. Обо всём договорено, за всё заплачено. Если что-то понадобится — обращайся к медсестре.

Рамон вышел через раздвижную дверь. Самый пожилой из врачей шагнул вперёд и вежливо предложил:

— Пожалуйста, все ценные вещи передайте сестре. Разденьтесь вот за этой ширмой и укладывайтесь на операционный стол.

Я послушалась, и уже через минуту возлежала на столешнице, совершенно обнажённая. В полутьме надо мной нависала огромная круглая хирургическая лампа. Вокруг стояли люди в белом, и мне было ужасно неловко — будто меня готовились вывернуть наизнанку и рассмотреть под микроскопом каждую клетку, мышцу, нервный узел… Чувствуя, как холодный воздух касается бёдер, которые, возможно, сегодня станут чужими, я пыталась успокоить себя мыслью о том, что им всё это уже вполне привычно, но не особо получалось.

— Раскиньте, пожалуйста, руки в стороны, — попросил мужской баритон. — Вот в эти ложементы. И раздвиньте ноги…

На плечах защёлкнулись зажимы. Справа донёсся лёгкий металлический перезвон и гул резиновых колесиков, катившихся по кафелю. Я рефлекторно сглотнула, а бархатный женский голос успокаивающе произнёс:

— Не волнуйтесь, мы дадим вам общий наркоз. Вы ничего не почувствуете.

В поле зрения появилась рука в резиновой перчатке с дыхательной маской, и я закрыла глаза.

— Считайте вслух от десяти до одного, — мягко попросила женщина.

Многочисленными белыми огнями вспыхнула яркая лампа. Я начала считать, и голос мой отдалялся и таял в пространстве.

— Десять… Девять… Восемь…

Чёрная мгла окутала паутиной сознание, заволокла его, и мир вокруг перестал существовать. Вместе с ним перестала существовать и та Лиза, что доила корову и мечтала загореть…

* * *

Человек всегда стремился расширять горизонты своих возможностей — будь то физические горизонты высоты, глубины, дальности или физиологические ограничения — силы, скорости, ловкости. Подводники покоряли бездны океанов, шахматисты сражались с совершенным искусственным интеллектом, а спортсмены своими телами творили доселе невозможное — дух соперничества на протяжении всей истории питал человека, неумолимо толкая его вперёд и вверх. Даже если вокруг никого не было — человек находил способ побороться сам с собой и неизменно рос.

Когда человек научился эффективно модифицировать своё тело, ему открылось новое поле возможностей. Свои слабости можно было превратить в преимущества, попросту заменив часть тела на искусственный аналог. Отказала печень? Вставь новую! Слабые руки не справляются с весом? К чёрту их, механические — к вашим услугам. Работаешь на высокотоксичном производстве? Вот тебе новый токсирезистентный кожный покров. Что угодно — лишь бы денег хватило… Мне повезло — денег-таки хватило…

Вместе с этим возникла необходимость контроля таких изменений, и в первую очередь она коснулась спорта — той самой сферы, в которой наиболее ярко проявлялся дух соперничества. Допинг-контроля было недостаточно — какой смысл брать анализ крови у мехмода, чьи печень и почки заменены мощными искусственными механизмами, идеально адсорбирующими все чуждые примеси в крови? Как понять, кто жмёт сейчас штангу — честный спортсмен, потративший годы жизни на то, чтобы добраться до арены, или биомод, нарастивший мышцы синтетикой?

В Конфедерации был разработан свод правил и законов, регулирующих изменения своего тела — и общим для всего человечества было правило пятидесяти процентов. Наполовину изменённый человек — юридически уже не человек. И отношение к тем, кто перестал быть людьми, хоть и разнилось от планеты