Погоня за судьбой - Ди

него вцепилась ледяная рука. Я никогда не видела Марка таким — раздавленным, несчастным, обнажённым. И я обняла его, втянула в себя запах его кожи, волос и чего-то неуловимо мужского, прижавшись виском к его небритой щеке. Колючая щетина царапала кожу, и сейчас это было единственным, что казалось реальным и твёрдым в этом шатком мире.

— Ты не один, — прошептала я. — Слышишь? Не один, ведь у тебя есть мы. У тебя есть я.

Он не выдержал. Глухой, сдавленный всхлип вырвался из его груди, и всё его тело содрогнулось в моих объятиях. Страшно и непривычно было видеть его таким. Страшно от того, что именно я сейчас сломала его броню. Страшно было от видений, наваждения из каюты Мэттлока, от чёрной сферы, пожирающей миры, которая теперь жила и во мне. Все эти страхи умножал синдром отмены — организм выводил «Персистенс», который, словно миксер, в очередной раз беспощадно перемолол мой гормональный фон в кипящую кашу.

И в сердце этого хаоса, этого урагана из страха, ломки, боли и леденящей пустоты, родилось не желание даже, а потребность. Животная, первобытная, огненная потребность почувствовать себя в безопасности. Не в крепости напускного равнодушия или за баррикадой сарказма, а в живом тепле.

Хотелось схватить Марка, вцепиться в него и утащить с собой куда-то глубоко-глубоко, в пещеру, под землю, в самое нутро корабля, куда никогда не доберутся ледяные ветра вселенских угроз, призраки прошлого и адская ломка. Хотелось не просто чувствовать его кожу — хотелось впитать его дыхание, его жизнь, стук его сердца, чтобы они заглушили стук моего собственного, бешеного и испуганного.

Не думать. Не анализировать. Просто быть. Исчезнуть в другом человеке.

Все барьеры, все годы осторожных «брата и сестры», все негласные договорённости рухнули в одно мгновение, сметённые волной отчаяния. Я взяла его лицо в ладони — сильные, резкие черты, а теперь такие мягкие и покорные. Кончиком пальца поймала обжигающую слезу, скатившуюся по его щеке. И прикоснулась губами к его губам. Нежно, почти робко, как будто боялась разбить стеклянную скульптуру, в которую он вдруг превратился.

Что-то вспыхнуло между нами в эту секунду — щёлкнуло невидимой искрой, электрическим разрядом, прожигающим пространство между нами. И он ответил — не сразу, не робко. Он ответил с внезапной, отчаянной жадностью, как человек, нашедший в пустыне вожделенный источник. Его руки — большие, сильные — сгребли меня за талию, прижали к себе так плотно, что рёбра заныли, а дыхание перехватило. В этом объятии не было ничего братского — в нём была вся накопленная годами тоска, вся невысказанная нежность и яростная потребность в спасении.

«Дура, ты совершаешь ошибку!» — отчаянно забилось где-то на самом дне сознания, будто последний свет рассудка…

Но мне было уже всё равно — рассудок утонул в этом шторме. Мне и родному мне человеку было плохо, больно и одиноко, а ближе, чем Марк, у меня во всей вселенной никого не было. И в этой темноте мы искали спасения не в словах, а в молчаливом, грешном и единственно возможном прикосновении…

* * *

Разгорячённые и обессилевшие, мы лежали на кровати. Он смотрел в потолок с отрешённостью человека, пережившего землетрясение, а я, устроившись головой у него на груди и перекинув через него мехапротез руки, наблюдала сквозь окно, как первые лучи солнца золотят заснеженные вершины, и размышляла о том, что теперь будет.

Я позволила себе минутную слабость — и это неизбежно скажется на наших дальнейших отношениях. Меня никогда не беспокоили загулы Марка, когда он пропадал на пару дней с очередной девочкой по вызову или пытался склеить новую неприступную стерву из спортивного интереса, но теперь… Я представила, как буду ревновать его к каждой встречной-поперечной юбке — и это при том, что мы будто бы ничем друг другу не обязаны. Переспали и забыли, да?

— Марк, — голос мой прозвучал глухо и бесцветно. — Ты будешь мне изменять?

Он поперхнулся и закашлялся, чуть не спихнув меня с кровати — и в глазах его я увидела панику. Панику человека, который вдруг понял, что эта ночь не пройдёт бесследно. Он пришёл в себя и воскликнул:

— Но мы же ещё не женаты! Или я пропустил момент, когда мы бежали в загс?

— Но мы же… встречаемся, да? — настаивала я. — Нельзя же просто так взять и вычеркнуть эту ночь из жизни.

— Ты же первая меня поцеловала! — возмутился он.

— Мне стало тебя жалко, я хотела тебя утешить, — сообщила я. — Не думала, что это зайдёт настолько далеко…

Конечно, я лукавила, ведь в первую очередь мне было страшно за себя, и только потом жаль его самого. Он приподнялся на локте, и в его глазах мелькнуло что-то… Обида? «Может, я сболтнула лишнего?»

— О, великолепно! — протянул Марк. — Ты, значит, просто занималась благотворительностью? Ты, прям, обезоруживающе откровенна… Тут мне стоило бы оскорбиться, но почему-то не получается.

— Не потому ли, что кровь от головы отлила? — усмехнулась я.

— Вполне возможно, — легко согласился он. — Но, чёрт возьми, это же было здорово, правда? Давай только не раздувать из этого вселенскую драму. Займёмся своими обычными делами, а там уж оно само как-нибудь утрясётся…

«Ага, конечно, утрясётся. Через пару недель тест покажет, что там утрясётся». Я уже жалела о содеянном, однако… мне и вправду понравилось, и в целом у меня теперь было приподнятое настроение. Марк действительно знал толк не только в еде.

— Ладно, хватит уже валяться, а то всё самое интересное проспим. — Я соскользнула с кровати, потянулась и, провожаемая его сыто-похотливым взглядом, принялась одеваться. — Хочу оглядеться на местности и посмотреть, что за посёлок за этими горами…

А картинка за стеклом была словно из сказочного сна. Сна? Чёрт, а ведь я совсем забыла, почему вообще очутилась здесь, в каюте Марка.

— Слушай, Марк… — начала я, подбирая слова. — Вчера ночью, перед тем как я пришла к тебе, меня позвал Томас. Не спрашивай, как — я сама до конца не поняла. Но он показал мне картину — какой-то невероятный мир, ставший жертвой этого чёрного… я даже не знаю, чего. Того, что уничтожило мою планету.

Насмешливое выражение с лица Марка будто сдуло.

— Червяк решил показать тебе видения из прошлого? И с чего бы это?

— Это ты у меня спрашиваешь? — фыркнула я. — Оно толком ничего не может объяснить, но вот показать умеет, в этом ему не откажешь… Картинка была очень убедительная, совсем живая, и сейчас у меня такое чувство, будто что-то плохое должно произойти.

— У тебя всегда такое чувство, — отмахнулся