Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

Хочу донести тебе, достойный собрат, что предоставленная нам половина дома очищена от скота и припасов. Там устроены кельи и молельная комната. Житницы полны, братия трудится в мире, и того довольно, чтобы возносить хвалу Господу. В имении Меммиев дела идут как должно, чему способствует помощь госпожи Валерии Евдоксии и здешнего вилика. Он муж опытный, благонравный, и держали его весьма жестко. Пресс для масла исправен, скоро пустим его в работу. Господь благословит хорошим урожаем олив. Так знающие люди говорят. Пресс для вина уже заканчивают. Я приказал по твоему совету гончару амфоры с тремя клеймами лепить. Недостойно будет доброе вино и убогие выжимки под одним именем продавать.

Но пишу тебе не о радостях, а о печали, которую утаить не смею. Ибо сказано у апостола Луки: «раб же тот, который знал волю господина своего и не делал по воле его, бит будет много».

О двух имениях, что приписаны к обители нашей и лежат в получасе пути, спешу донести худые вести. Вилики тамошние, коим вверено было хозяйство до моего прибытия, оказались людьми алчными и лукавыми. Привыкли они к безнадзорной жизни, ведут себя, как иные сенаторы.

В имении, что ближе к реке, недостача зерна составила добрую четверть. Управляющий клянется, будто истреблено то зерно мышами, но амбар я осмотрел. Там мышей столько же, как и везде. И кошки живут. Думается мне, нипочем мышам столько не съесть. Весенний приплод скота и вовсе не считан. Колоны шепчутся, что часть его продана на сторону, а деньги присвоены. Думается мне, считан тот скот, потому как вилики на слабоумных не походят ничуть. Напротив, весьма хитры, и дела хорошо знают.

В другом имении, что за холмом, дело обстоит иначе. Вилик, пользуясь моею неопытностью в делах, взимал с колонов сверх положенного, оставляя себе разницу, а я расспросами ему не докучал. Люди же, доведенные до отчаяния поборами, грозят побегом с земли, а иные хотят жаловаться судье. А такое для святого апостола стало бы позором немыслимым.

Признаюсь тебе, брат мой, как настоятель я довольно искушен в делах духовных. А вот разумением счетоводства не умудрил господь. Потому-то смиренно прошу твоего присутствия и помощи. Прошу заменить обоих виликов надежными людьми, ибо доверия к ним не испытываю. Одними увещаниями сих людей не вразумить. Потребна рука твёрдая и суд справедливый. Прочее же все донесу тебе на словах, когда сподобит Бог свидеться. Посох, о котором ты упреждал, взял я крепкий, но, увы, оказалось, что мало и его.

Храни тебя Господь и святой Петр во всех путях твоих. Недостойный Симеон'.

Марк подумал немного, постукивая пальцами по столу. Ехать в Капую, чтобы набить морду вороватым управляющим? Потерять дней десять. А ради чего? Чтобы полюбоваться на кислую физиономию будущей тёщи? Нечего там пока делать. Он встал и пошел в покои архидьякона. Требовалось его согласие.

— Заходи! — махнул Целестин, поднимая голову от таблиц. — Чего тебе, Марк?

— У меня просьба, господин.

Марк протянул письмо, и тот погрузился чтение, шевеля губами. Целестин тоже слабел глазами, а, если быть точным, его постигла возрастная дальнозоркость. Буквы вблизи он видел плохо, а потому читал так, будто ему не хватало длины рук. Марк хорошо знал начальство. Он уже по губам понимал, что оно впало в искушение матерной брани. А плохое зрение приятности в общении не добавляло. Целестин, вынужденный целыми днями работать с документами при тусклом свете, мучился головными болями так, что иногда стонал. Эту тайну Марку поведал отец-секретарь, сидевший у входа в покои.

— И что думаешь делать? — Целестин хмуро посмотрел на Марка.

— Могу сам поехать…

— Ты мне тут нужен, — отрезал архидьякон. — Опять в драку по дороге ввяжешься.

— Могу надежных людей послать, — возликовал про себя Марк. Он на это и рассчитывал. — Они виликов в чувство приведут, а украденное возвратят до нуммия.

— Что за люди? — оживился Целестин.

— Бывший гладиатор и его приемный сын, — пояснил Марк.

— Да ты не то решил своих ручных душегубов в святую обитель послать? — потемнел лицом архидьякон. — Это про них Доминик писал?

— Про них, — кивнул Марк, и Целестин задумался.

— Посылай, — горестно вздохнул он, не найдя другого решения. — Но чтобы без крови. Пусть убеждением действуют.

— Может не помочь, — намекнул Марк. — Отец Симеон уже посох обломал. Если сможем, обойдемся без крови, святой отец. Люди опытные.

— Без крови? — неприязненно посмотрел на него архидьякон. — Как в Субуре у тебя две седмицы назад? Снова нашли человека в отхожей яме.

— Я его не топил! — поднял перед собой ладони Марк. — У нас народ сам разбойный люд изводит. Дружный в Субуре народ.

— Поклянись, что не ты этого человека убил, — подозрительно посмотрел Целестин.

— Богом клянусь, святой отец! — Марк перекрестил лоб. — Я вообще никого за последнее время в отхожей яме не топил. Ножом резал, голову проламывал, но не топил. Да я исповедался уже за те грехи. Мне отец Филипп их отпустил.

— Поклянись, что это не твоему приказу их утопили! — стреляный воробей Целестин уставил на Марка палец.

— Попробуйте вот это, святой отец.

Марк движением фокусника достал из кармана лупу размером в ладонь и протянул Целестину. Всего лишь полированная стеклянная линза без оправы. Сделать такую несложно. Стекло в Риме варили, хрусталь добывали. И то, и другое умели полировать, и полировали.

— Это что такое? — недоверчиво посмотрел Целестин.

— Через линзу письмо почитайте, — посоветовал Марк.

— Господь пусть благословит тебя! — возопил Целестин, наставив лупу на текст. — Погоди! Я ведь об этом читал… Плиний в «Естественной истории» упоминал, что шлифованные драгоценные камни и стеклянные шары могут огонь разжигать! И Нерон богопротивный на бои гладиаторов через изумруд смотрел. Да как ты, субуранский босяк, до такого додумался?

— Довольно обидные слова ваши, святой отец, — хмуро засопел Марк. — Я уж думал вас от мук избавить, зрение вернуть. Но, наверное, не стану теперь. Это испытание вам от Господа. Кто я такой, чтобы с ним спорить.

— А ты…- голос архидьякона внезапно сел, — ты можешь…?

— Могу, — кивнул Марк. — Но я босяк, не положено мне такое разумение.

— Не горячись, Марк, — Целестин смотрел на него растерянно, с какой-то неловкостью.