Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Сестра, — тихо заговорила Лютеция, — слышала ли ты, что вчера на форуме сказал тот странствующий проповедник? Он назвал наших богов пустыми истуканами, а единого бога — распятым и воскресшим.

— Замолчи, — испуганно оглянулась Сабиниана. — Если отец услышит, он тебя высечет, а проповедника сошлет на рудники. Такие речи в нашем доме не дозволены.

— Но я не могу забыть его слов, — Лютеция пафосно прижала руки к груди. — Он сказал, что даже раб перед этим богом равен господину, а женщина — мужчине. Разве не прекрасно это, сестра?

Валерия Евдоксия в первом ряду недовольно поджала губы, но настоящая, живая Сабина подалась вперед, не отрывая глаз от сцены. Декорация сменилась. Из-за занавеса вышел мим в гриме сурового старца — отец Лютеции. Голос его загремел на весь амфитеатр.

— Дочь моя, ты предалась безумию! — взревел он, грозно потрясая посохом. — Ты позоришь наш род перед богами предков! Я выдам тебя за старого Гнея, у которого гноятся глаза и трясутся руки, если ты не забудешь эти бредни!

— Лучше смерть, отец, — Лютеция упала на колени, — чем вера в демонов!

— Я тебя высеку, негодная! — заревел отец. — Я закую тебя в железо! На хлеб и воду посажу! Не за сенатора Гнея, за лавочника у меня пойдешь! За пекаря!

— Я не отступлюсь, — едва слышно произнесла Лютеция, но ее голос разнесся по всему театру. Акустика здесь просто бесподобная.

Получилось довольно убедительно. На галерке заголосила какая-то женщина, ей вторили еще две. Кто-то из мужчин в задних рядах выкрикнул одобрительное:

— Вот это девка!

А еще один:

— Посохом ее! Посохом! Отца ни во что ставит!

Целестин, глядя на это, крестился и качал головой, но глаз от зрелища не отводил. Отец в бешенстве удалился, свет масляных плошек, расставленных вокруг сцены, притушили, и по амфитеатру прошел смутный гул ожидания. Все знали, что дальше явится Сатана. Он уже несколько раз многообещающе выглядывал на сцену. Марк только скрипел зубами и показывал ему кулак. Это было не по плану.

Из клубов мучной пыли, которую выдули через трубки, выступила фигура в черном плаще и рогатой маске. Дух-искуситель обвел зал пустыми глазницами, и по рядам пробежала дрожь. Даже сенаторы примолкли. Раздались всхлипывания, многие женщины закрыли глаза ладонями.

— Дитя, — голос актера был вкрадчив и сладок, — зачем тебе бог, который позволяет бить своих слуг плетью и морить голодом? Взгляни на меня. Я дам тебе все богатства мира, красоту вечной юности и любовь всех мужей. Только пожелай, и все это твое.

Из-за спины искусителя выступил статный юноша в позолоченных доспехах. Лютеция протянула к нему руку, и весь амфитеатр ахнул разом. Несколько человек заорали:

— Ты чего, девка? Он врет!

— Не верь ему!

— Да соглашайся ты! Богатства же дает!

— Мне бы кто дал!

Марк из-за кулис покосился на Сабину. Та сидела, вцепившись пальцами в край скамьи, и на щеках ее блестели слезы. Плакала не она одна, плакала половина верхних рядов, всхлипывали матроны, и даже сенаторы нет-нет, да и утирали глаза уголком тоги. Марк удивлялся. Пронять этих людей оказалось легче легкого. Они не так пресыщены зрелищами. Для них происходящее на сцене — истинное чудо. Хотя, если быть честным, Марк оценивал игру актеров на нетвердую тройку. Они привыкли заламывать руки и делать пафосные жесты. Изобразить спокойное достоинство знати для них невероятно сложно.

— Нет! — Лютеция отшатнулась и упала на колени. — Господи Иисусе, укрепи меня! Не хочу я ни золота, ни юноши из своей мечты, если ценой тому — предательство веры!

Дух-искуситель отшатнулся, будто получил удар. Он прикрыл лицо руками и издал трубный рев.

— Глупая девчонка! — зарычал он. — Ты выбираешь нищету и позор!

— Я выбираю истинную веру, — твердо ответила Лютеция, поднимая крест, вырезанный из дерева. — Изыди, Сатана, нечистый дух! Я спасу свою душу!

И тут искуситель, поняв, что посрамлен, а власть его над девицей кончилась, откинул голову назад и с диким ревом выпустил изо рта длинную струю пламени. Служка предусмотрительно поднес ему фляжку и лучину. Огонь с гулом взметнулся к небу, и театр взорвался испуганным криком. Кто-то из женщин на галерке завизжал так, что заглушил на мгновение и актеров, и хор. Один толстый сенатор во втором ряду вскочил на ноги, опрокинув соседский кувшин с вином, а мальчишка у входа заорал во все горло: «Чудо! Чудо!» — за что немедленно получил подзатыльник.

Искуситель, грозя кулаками, отступил в клубы мучного дыма и пропал, будто провалился сквозь землю. Его прикрыли еще одним рядом ширм. Лютеция медленно поднялась с колен.

— Сестра, — обратилась она к молчаливой Сабиниане, — я не выйду замуж ни за старого Гнея, ни за кого другого. Отныне я невеста Христова. Уйду в обитель, где встречу мир, которого не найти во дворце отца нашего.

Сабиниана шагнула вперед и впервые за всю пьесу проговорила длинную фразу. Марк специально придержал ее реплику до самого конца, чтобы удар пришелся сильнее.

— Иди, сестра, — произнесла Сабиниана, и голос актрисы дрогнул от настоящих слез. — Я останусь здесь, среди языческой мерзости и суеты, а ты обретешь то, чего не купишь никаким золотом. Благословенна ты среди дев.

Они обнялись и заревели в голос, а театр содрогнулся под гром рукоплесканий, каких Марк не слышал в этом городе ни разу. Хлопали сенаторы, забыв о достоинстве, хлопали простолюдины, сбивая ладони, хлопали даже те немногие пресвитеры, что пришли посмотреть на представление.

— Да уж, — облегченно выдохнул Марк. — А ведь эти люди и не знают, сколько было косяков. Да и пьеса, положа руку на сердце, дерьмо…

Он повернулся к актрисам и показал кулак.

— Я тебе велел руки не заламывать и не корчить рожи? Зачем корчила? А ты, Клодия! Я тебе сказал, дура, на прялку смотреть! Почему не научилась нитку челноком прогонять?

— Да зачем мне это, господин? — актриса глупо хлопала густо накрашенными глазами.

— Да затем, что в первых рядах жены сенаторов сидят, — рыкнул на нее Марк. — Они лучше любой ткачихи ткут. Они тебе верить должны! Верить, поняла?

— Какой успех! — всхлипывал посрамленный Сатана, не веря своим глазам. — Деньги на сцену бросают! Деньги!

Пока труппа ползала на коленях, собирая медь и мелкое серебро, Марк стоял рядом с