Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

собой, но я предпочитал полное отсутствие техники у врага, нежели её наличие. Даже обездвиженный «Черепаха» или «Бочка» — это всё ещё опасная стационарная огневая точка. А мне было нужно, чтобы они не стреляли вовсе.

Так и потекли мои будни — в череде инспекций, досмотров и грызни с присосавшимися к казенному пирогу дельцами. После того памятного случая с проворовавшимся снабженцем господин Ямадо, потирая руки от довольства, передал мне список таких же «отставников» из враждебной политической группировки, плотно оккупировавших теплые места на различных казенных производствах. С тех пор, направляясь с проверкой, я заранее ведал: стоит ли мне рыть землю, выискивая изъяны, или же, напротив, благоразумно прикрыть глаза, если на предприятии верховодил человек, лояльный моей партии.

В стенах самого Артиллерийского управления меня стали уважать и — что греха таить — побаиваться. Всякая канцеляристская «крыса» стремилась не попадаться мне на глаза, тогда как люди дела, честные служаки, напротив, тянулись ко мне. В курилке я стал примечать любопытную особенность: как только я появлялся там, туда же словно невзначай устремлялись инженеры. Они томились в ожидании, жаждали разговора, но не решались подойти первыми. Я же, будучи человеком прямого действия, не привык к расшаркиваниям. Подошел первым.

В беседе, ведущейся пространными полунамеками, они поведали мне о бедственном положении дел в цеху, где производилась окончательная обкатка шагоходов. Там развелось великое множество «начальниц» — дам, кои в технике смыслили меньше, нежели в шляпках, однако с апломбом величали себя великими знатоками. К нам примкнул измученный логист: он сетовал, что прокладка маршрутов доставки техники к фронту стала сущей мукой. Сперва приходилось битый час растолковывать такой «даме», почему машина должна следовать сим, а не иным путем, и лишь после долгих препирательств она соблаговоляла наложить свою резолюцию.

Сии дамы делились на два разряда: либо чья-то высокопоставленная супруга, дочь или племянница, кои от дел самоустранялись и лишь числились в ведомостях, либо чья-то фаворитка, которая, напротив, лезла в дела с нескрываемым рвением, почитая себя полновластной хозяйкой. Корни сего безобразия уходили в недра секретариата, где на одного мужчину приходилось до десятка делопроизводительниц. Услышав это, я не выдержал: затушил трубку, прервал перекур и зашагал прямиком в административный корпус.

Начальника отдела кадров я нашел без труда. Судя по яростным крикам, доносившимся из-за двери, он распекал какую-то нерадивую сотрудницу, совершенно не стесняясь в выражениях. Я замер в коридоре, прислушиваясь к звукам разыгрывающейся драмы.

— Ты, кажется, окончательно возомнила себя неприкасаемой? Где отчет по фонду комплектующих? Срок истек еще вчера в полдень! Ты хоть осознаешь, что из-за твоей тупоголовости меня сегодня утром в штабе смешали с грязью? — гремел он.

Мне не было слышно ответов той бедняги, которую он терзал, но судя по тягостным паузам, она пыталась робко оправдываться.

— Молчать! Мне плевать на твои жалкие отговорки! Ты — делопроизводитель. Твоя прямая обязанность — следить за тем, чтобы бумага была на столе, даже если ради этого тебе придется вырвать ее у кого угодно из рук! Но ты, оказывается, слишком гордая, чтобы напомнить начальству о долге? Или просто настолько ленивая тварь, что не видишь разницы между важным донесением и макулатурой?

Я стоял в коридоре, опешив от услышанного. Подобная площадная брань из уст японца, пусть и облеченного властью, казалась мне чем-то противоестественным. Вся эта напускная восточная учтивость, как выяснилось, мигом испарялась, стоило лишь закрыться дверям кабинетов. Конечно, армейская среда не располагает к нежностям, но видеть подобное унижение женщины… это шло вразрез со всем, что я почитал честью.

— Ты думаешь, если ты тихоня, то тебе все сойдет с рук? Ты — ничтожество, которое не способно организовать простейшую подпись! Твоя начальница — женщина занятая, она занята вопросами государственной важности, если тебе это доступно разумению! А ты… ты просто бесполезный придаток, обуза для всего министерства! — он с грохотом ударил кулаком по столу, переходя на форсированный крик. — Еще раз, слышишь, еще раз из-за тебя я потеряю лицо перед руководителем — я лично позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда без рекомендательного письма! Пойдешь работать прачкой или обслуживать солдат в портовых притонах — там твоя бестолковость не будет так заметна!

Мое терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Я не стал стучаться — рванул дверную ручку на себя и с силой распахнул дверь.

В кабинете стояла госпожа Танака. Она замерла перед столом, сжимая в руках папку так, что костяшки пальцев побелели, а лицо ее превратилось в застывшую фарфоровую маску. В моей душе в одно мгновение произошел перелом: от ледяного желания приструнить хама до вполне осязаемого, горячего позыва пустить его в расход.

В несколько широких, тяжелых шагов я оказался рядом с этим щуплым, дерганым полковником. Он даже не успел осознать, кто ворвался в его берлогу, лишь раскрыл рот, собираясь извергнуть новую порцию желчи на единственный лучик света, что я встретил в этом мраке казенного Арсенала.

Мицуко, казалось, лишь спустя мгновение осознала происходящее, с немым изумлением глядя на поверженное тело своего начальника. Я не дал ему шанса: вложил в удар кулаком всю свою ненависть и презрение, копившиеся в этой канцелярии неделями. Удар пришелся точно в челюсть, не оставив полковнику ни единого шанса — он грохнулся на пол вместе со стулом, лишь беспомощно взмахнув руками. Я не остановился: схватил его за грудки, приподнял над полом и с глухим стуком швырнул через массивный письменный стол.

Танака застыла на месте, в оцепенении созерцая мужчину, распластавшегося у ее ног. У полковника был разворочен нос, кровь густо заливала его лицо, превращая мундир в багряное месиво. Он хрипел, захлебываясь собственным дыханием, не в силах даже пошевелиться.

— Душа моя, не соблаговолите ли вы покинуть сей кабинет? — мой голос прозвучал на удивление ровно, чем, судя по всему, шокировал её еще больше. — Боюсь, вас может запачкать кровью этого подонка. Я никому не позволю оскорблять женщину, которой я дорожу. Пусть меня осудят, пусть понизят в чине, но я вырву язык любому, кто осмелится произносить такие мерзости в отношении единственной достойной дамы в этом змеином логове.

Бедняжке потребовалось добрых пять секунд, чтобы совладать с собой. Она лишь мельком взглянула на меня — в глазах её читалось странное, пугающее смятение — и, поклонившись скорее по глубоко укоренившейся привычке, поспешила скрыться за дверью. Как только та захлопнулась, я перестал сдерживаться окончательно…

Спустя час я сам явился с повинной к генералу Арисаке. Тот был не на шутку изумлен