Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

Фотохудожник был таким же негласным сотрудником НКВД, что и Зотова.

К нему и направились.

Понятно, что идти пешком нельзя было, на помощь пришел вездесущий шофер Коля со своей трехтонкой. С автотранспортом в городской управе было не ахти, но Анна Петровна ухитрялась прокручивать данную тему регулярно.

— А вот как с твоим псом быть?.. — озабоченно сказала она.

«Хозяин, я ни звука не издам!» — воскликнул Рекс.

«Я знаю, — сказал я. — Да им не объяснишь. Про нашего кентавра только мы с тобой знаем, никому об этом не расскажешь».

«Ясно,» — принял Рекс.

И мы решили, что проверим заодно, как действует кентавр на расстоянии.

Оказалось, действует. Хотя связь слабеет. Но все же мы могли перекликаться и через несколько километров. Рекс мне сигналил, что дома все в порядке. Вернее, в подвале. Анна Петровна не рискнула оставлять пса в комнате. А в холодном подполе ему нормально.

Рекс это и подтвердил. Расстояние несколько ослабило связь, но держали мы ее уверенно.

«Все в порядке, хозяин, — отсылал он мне. — Не волнуйся».

Я отвечал, что не волнуюсь. И вправду не волновался, но не сказать, как трогала меня эта забота, каким живым теплом она проливалась в душу, и каким смыслом наполнялись расхожие слова о том, что собака — друг человека… Это звучало во мне совсем иначе, проникая в самую сокровенную глубь.

Мой единственный настоящий друг в этом враждебном мире — собака! Вот как так повернулась судьба? А вот так и повернулась. Нет, разумеется, мои боевые соратники, и в отряде, и в подполье — это те, без кого мне не выжить, кто вошел в мои жизнь и память навсегда. Но это все-таки другое.

Друг — это тот, с кем одна душа на двоих. Кто открыт тебе весь, без остатка. Как знать, может, это вообще возможно лишь у человека с псом… Может, и так. Но подумав об этом, я испытал такую тоску по оставленным мною в Загорье Крыловым, что сам поразился. Не было со мной этого раньше. А тут вдруг нахлынуло с необычайной силой.

Это, конечно, было неспроста, но зацикливаться было некогда. И я отложил эту мысль.

Мы были у фотографа. Это старый холостяк с чудачествами, живший уединенно. Кем он теперь, при немцах числился официально, работал ли по специальности — не знаю. Впрочем, к нему, как эстонцу, немцы должны были относиться куда лояльнее.

Ясно было лишь то, что наши с Зоей фотографии он сделал нелегально. Громоздким аппаратом на штативе, со стеклянными негативами, с гигантской выдержкой в несколько минут. В течение которых надо было сидеть не двигаясь, не моргая, пристально глядя в объектив.

— Когда, Карл Янович? — спросила Анна Петровна, когда процедура, наконец, закончилась.

— Этто… — протянул он, удлиняя слова, — этто тяжелло сказать…

— Завтра, — нетерпеливо прервала она. — Давайте завтра.

— Этто будет неллегко…

— Знаю, что не просто, но вы сделайте. А я в долгу не останусь. Негативы надо будет уничтожить. Понимаете?

— Коннечно.

Назавтра не вышло, но послезавтра фотографии были готовы. А еще через день Анна Петровна принесла готовые, с подписью и печатью аусвайсы.

— Ну вот, усмехнулась она. — Теперь вы живете на законных основаниях. Правда… — тут ее лицо слегка омрачилось.

Оказывается, в Пскове немцы ввели для части населения еще так называемые «рабочие паспорта» — действительно, для учета активной рабочей силы, то есть для граждан от 14 до 65 лет. Лица этого возраста считались мобилизованными на «трудовой фронт». Данные документы также выдавались Управлением труда на Плаунер-штрассе, 11. Морозова обещала раздобыть и эти бланки, но попозже. Впрочем, большинство псковичей игнорировали грозные распоряжения немецких властей, а у тех просто не было возможности контролировать выполнение своих приказов. Живую силу, равно как и технику, беспощадно пожирал фронт. Формировались полицейские подразделения из латышей и эстонцев, которыми в Пскове и окрестностях планировалось заменить немцев, постепенно отправляемых на передовую, но этот процесс пока только развертывался.

Я не без интереса разглядывал темно-желтую картонную книжечку с надписью Personal Ausweis наверху. Все чин чином: фото, печать, подпись военного коменданта генерала Гофмана. Как Морозова ухитрилась это сделать — одному Богу ведомо. Но сделала.

Теперь предстояло включаться в активную диверсионную деятельность.

«Поработаем, Рекс?»

«Скорее бы, хозяин! Я уже устал от безделья».

Что верно, то верно. Овчарке по складу характера и физиологии необходимо постоянное движение. А Рекс вынужден был находиться в резерве. Несколько захандрил. Мне приходилось подбадривать его, вести беседы на разные темы… Пес все прекрасно понимал, сознавал, продолжал развиваться, а любознательности его я не мог надивиться. Он прямо-таки как человек хотел все знать.

И все же, несмотря на мою поддержку, вынужденное бездействие угнетало его. Он даже завел разговор такого рода:

«Хозяин, а может, ночью выйдем, пробежимся по дворам, по закоулкам? Никто же не увидит!»

«Нет, Рекс, — мягко, но решительно я закрыл тему. — Слишком большой риск. Говоришь, никто не увидит? Нет, не верю. Кто-нибудь да обязательно в окно высунется. Бессонница. Или так просто черт дернул: взял, да выглянул. Ладно, если это просто житель. А если немец? Их патрули ходят. Немец смекнет, что ты не дворняга, а овчарка. Служебный пес».

«Ну и пусть, хозяин! Они подумают — призрак. Бояться будут».

Изгиб Рексовой мысли был внезапный, однако где-то мой хвостатый друг смотрел в корень. Я это был готов признать.

Мистика войны — вещь совершенно живая. Война — то место, где люди если и не сходят с ума, то балансируют на грани. Дикое психическое перенапряжение, бесспорно, мутит рассудок, и человек готов поверить в то, что в мирное время ему даже в голову бы не пришло.

Рекс ляпнул о призраке от фонаря, толком не вдумавшись. Но моя мысль сразу крутанулась дальше. Я подумал: а ведь и верно. Вот так увидит кто-нибудь промелькнувшую в ночи не то собачью, не то волчью тень — и обалдеет. Почудилось? Нет?.. И пошла писать губерния.

То бишь, напротив: неписаные слухи потекут по головам, и без того зачумленным жизнью в неволе — искажаясь, усугубляясь… И вот уже готова легенда городских сумерек, и мурашки бегут по спинам, широко распахиваются глаза, когда какая-нибудь кумушка мелет языком с подружками:

— И-и, бабоньки, что говорят-то! Это, говорят, какой-то волчий дух. Война-то всколыхнула все, из лесов нежить разная повылезла. Раньше-то она сидела в том берендеевом царстве,