Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

На правом бортовом, повиснув на страховочном поясе над бездной, Кузьмич менял батареи. Ледяной ветер, казалось, промораживал механика.

Понятие ПВО отсутствовало в их лексиконе, однако шальной выстрел из крепостной пушки, чей лафет догадался бы подкопать сообразительный капитан, оставался реальной угрозой.

Каждый километр на восток приближал нас к своим, к Азову, и одновременно — к линии фронта. Там, где серая дымка горизонта сливалась с землей, кипела настоящая война.

Глядя на карту, я осознавал, что наш груз для Петра стал ценнее бомб — мы несли знание. Информацию о том, что за спиной армии вторжения разверзается хаос. Стоит нам выдержать первый удар, перемолоть авангард, и дальше откроется пустота. Разброд. Бунтующие тылы.

Под килем проплыли крыши австрийских деревень.

Игнат клевал носом над картой, механики, свернувшись калачиком на грудах ветоши, урвали несколько минут чуткого сна у топливных баков.

За иллюминатором проплывали облака, служа экраном для событий последних суток.

Я то и ело возвращался к результату своего рейда. Лондон, укрытый желтым саваном. Люди, ползающие на карачках, гвардейцы, срывающие мундиры ради глотка чистого воздуха, и бумага, падающая с неба густым снегопадом.

Лондон мы пощадили. За исключением Тауэра — тут спасибо Игнату. Зато мы сделали с ним кое-что пострашнее: унизили.

Придворным летописцам придется поломать голову над названием для этого дня. «Битва при Темзе»? «Огненный шторм»? Вряд ли. Народная память едка и беспощадна, так что в историю это войдет скорее как «День Большой Блевоты» или «Смердящий вторник».

Великая Империя, Владычица морей, захлебнулась в собственных нечистотах. Королева Анна, бегущая из дворца с надушенным платком у лица, лорды Парламента, в драке за место в карете теряющие парики — все ради того, чтобы оказаться подальше от невыносимой вони.

Сцена вышла одновременно пугающей и комичной.

Совесть молчала. Мой пацифизм остался в другом времени, а знание настоящей истории, вынесенное из двадцать первого века, только подливало масла в огонь. Величие Британии всегда стояло на трех китах: грабеже колоний, узаконенном пиратстве и геноциде.

Эти прагматичные игроки, привыкшие передергивать карты и прикрывать шулерство словами о «цивилизации» и «бремени белого человека», уважали только силу. И я предоставил им этот аргумент. Остров перестал быть крепостью, а их комфорт оказался хрупким.

Внезапно сознание выудило из глубин памяти полузабытый эпизод.

Двадцать первый век. Сибирь. Завод.

Визит важных, улыбчивых американских инвесторов, уверенных в себе хозяев жизни. Мы, согласно традиции, расстелились перед ними ковром: банька, пиво, раки. Один из гостей, рыжий здоровяк Майкл, раскрасневшись после парной, разоткровенничался.

— Знаешь, Алекс, — заявил он задумчиво. — Я вчера зашел в ваш собор. И испытал очень странное чувство.

Помолчав, он подобрал нужное слово:

— Неуютно. На тебя давит величие. Полумрак, свечи, строгие лики, отсутствие скамеек… Ты стоишь час, два, спина ноет, ноги гудят. Чувствуешь себя песчинкой.

Майкл поднял на меня серьезный взгляд.

— Этот Храм возведен исключительно для Бога, Алекс. Человек — проситель, его физический дискомфорт только подчеркивает величие Хозяина дома. Смысл пребывания там — в служении и смирении.

Сделав глоток пива, он продолжил:

— Наши же церкви — это Храмы для Человека, спроектированные ради его душевного спокойствия. Свет, простор, скамейки с мягкими подушечками, климат-контроль. Пастор шутит, хор поет веселые гимны. Ты приходишь расслабиться и получить удовольствие. Бог там выступает в роли доброго соседа, заглянувшего помочь с ипотекой.

Тогда я посмеялся над его словами. Но здесь, в небе над Европой, пришло осознание.

Вот он — настоящий разлом.

Война за территории отошла на второй план, превратившись в битву менталитетов. Запад кропотливо возводит мир, заточенный под удобство тела — рациональный, понятный супермаркет, там выгода стала мерилом истины.

Русский же менталитет, впитанный мною здесь, ищет иного: Смысла. Служения. Идеи. Нам тесно в стерильном мире комфорта. Душа требует «стояния в храме», преодоления, готовности терпеть лишения и голод ради высшей цели, ради Правды.

Символическое сожжение Тауэра и отравленный лондонский воздух должны были преподать им урок: комфорт ничего не стоит без силы духа. Золото, на которое они уповали, не спасает от запаха разложения.

Я отстаивал священное право России оставаться собой — самостоятельной, колючей, неудобной силой, отвергающей роль покладистого партнера.

— Петр Алексеевич? — голос Федьки вырвал меня из задумчивости. — Вы что-то сказали?

— Нет, Федя. Мысли вслух. Вспомнил одного любителя мягких скамеек.

— Кого? — не понял пилот.

— Да был один…

— Батареи снова на исходе, — доложил Федька, возвращая разговор в практическое русло.

— Тяни. Обязаны дотянуть.

Внизу простиралась аккуратная, расчерченная по линейке, уютная и безнадежно чужая Европа. Взаимопонимание между нами невозможно, слишком глубока пропасть. Однако сейчас правила диктовали мы.

Желание сделать из нас слуг разбилось: мы пришли в их дом, положив ноги на стол, и заставили считаться с этим фактом. Эта мысль придала сил. Я знал, за что воюю.

За право быть неудобным.

Сменившийся на боковой ветер, будь он проклят, окончательно спутал навигацию, снося эскадру к югу, к отрогам Альп.

Игнат сыпал проклятиями над картой, безуспешно пытаясь привязаться к местности. Горы внизу уступили место холмам, а затем — широкой долине, прорезанной руслом великой реки.

— Дунай, — прохрипел штурман, вонзая циркуль в бумагу. — Точно он. Только вот… Нас снесло. Верст на двести.

— Куда?

— К Вене.

Я вздохнул. Вена. Столица Империи. Логово зверя. И боезапас весь израсходован.

Вместо запланированного маршрута по тайному сбору сведений, мы вывалились прямиком на парадное крыльцо врага. Пустые и без бомб.

— Уходим на север! — скомандовал я. — Резко!

— Поздно, — мрачный голос Федьки прозвучал как приговор. — Вон она. Прямо по курсу.

Бинокль выхватил из дымки очертания огромного города. Шпиль собора Святого Стефана протыкал небо, ощетинившееся крепостными стенами и бастионами.

Однако привычный пейзаж искажали черные, жирные столбы дыма. Даже сквозь надсадный рев моторов пробивалось далекое, глухое ворчание, не оставляющее сомнений.

Канонада.

— Там бой! — крикнул наблюдатель.

Бой под Веной? Кто? Прорыв турок через Балканы? Венгерский бунт? Невозможно.

По мере приближения оптика открывала детали предполья, заставившие меня забыть, как дышать.

Холмы вокруг города оккупировала армия.

Склоны виноградников зигзагами резали свежие линии траншей, а артиллерийские батареи обрабатывали городские стены. Впрочем, пехота здесь служила лишь фоном. Поле боя подмяли под себя угловатые, приземистые «коробочки», ползущие неумолимой цепью и изрыгающие огонь и пар.

«Бурлаки».

Мои «Бурлаки». Неужели враг украл эти технологии?

Пришлось протереть окуляры, чтобы убедиться в реальности происходящего. Галлюцинация? Кислородное голодание?

Исключено. Десятки машин утюжили австрийские редуты, а