Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

– Откуда здесь электричество?

– Кортик подсобил. – Сибиряк кивнул на притихшего техника.

– Не я один, конечно, – скромно ответил тот. – Реакторы в заброшках не работают, ту же «Е-шку», где живет Пилюлькин, или «ИЗ-четырнадцать» питают специальные магистрали, проложенные от обитаемых зон. Ну мы как бы… позаимствовали у них немного энергии.

– Руки у него из жопы, но золотые! – Сибиряк расплылся в добродушной улыбке.

– И что вы здесь выращиваете? – Вовчик в очередной раз огляделся. – Говняк? Если о вас никто не знает, кто зачищает этажи?

Один из наших провожатых хлопнул по цевью Ералаша, сказал просто и без бахвальства:

– Справляемся.

– Вы тут особо не глазейте… – начал было Сибиряк, но Зоя его прервала, устало прикрыв лицо ладонью.

– Достаточно. Ты же видел, нашего агронома уже понесло. Они всё увидят и всё узнают. Или вышвырни их за дверь прямо сейчас, или смирись и пойдем. Но оставь эту тему.

Мы не стали ждать рыжего с Лазаревым, те с головой погрузились в устройство электролизера.

«ТЕПЛИЦЫ» – гласила табличка на двери. Незнакомое, но интуитивно понятное сочетание букв навевало на изнуренный разум мысли о большом одеяле, разогретом биоконцентрате и горячем душе. Хорошее слово, ласковое, ничего общего со стерильными больничными наименованиями.

А за дверью начинался самый необычный этаж из всех, что мне доводилось видеть. Стены из прозрачного оргстекла и перегородки из белой матовой пленки делили его на секции. Пленкой был покрыт и пол, только черной, и под ней пружинило что-то еще, мягкое, но упругое. В секциях на козлах по несколько рядов стояли продолговатые желоба из многослойного гипсокартона, наполненные чем-то вроде жирной грязи вперемешку с биомассой. Над желобами – где-то повыше, а где-то почти впритык – на длинных шнурах висели лампы, их коническим рефлекторам предназначалось не выпустить свет из тесных границ, не расплескать такое дорогое для фотосинтеза электромагнитное излучение.

Кортик, отвечая Вовчику, объяснял, что металлогалогенные лампы с синеватым оттенком чаще используют в вегетативной фазе, а натриевые, с красноватым, – в репродуктивной. Когда он добрался до ламп с ослепляюще белым светом, я почти не слушал, увлеченный увиденным.

Что бы здесь ни пытались вырастить, это никак не походило на грибы, плесень или мох.

– Невероятно… – раздался позади голос Лазарева. – Это же не то, что я думаю? Невероятно!

Ученый носился между секциями, вжимая пальцем очки себе в переносицу и тыкаясь лбом в оргстекло. Работники, собирающие образцы по ту сторону – здесь возьмут кусочек грязи, там отщипнут от развесистой зелени, – смотрели на него неодобрительно.

Я только сейчас заметил, что каждая прозрачная стенка подписана фломастером: табак, горошек, помидор…

– Овощные семена, которые удалось найти, отличаются повышенной выживаемостью. – Рыжий возник тут как тут. – А использование ацетатной среды подняло урожайность в полтора раза! Но этого мало, ничтожно мало…

Овощные… Овощи! Если порыться на дне Гнилонета, можно откопать целые архивные ветки, где люди развлекают себя теориями о еде не из тюбиков. Якобы каждый мог вырастить ее для себя сам, якобы по вкусу она превосходила любые концентраты и сублиматы и чуть ли не лечила все известные болезни.

– Па-партия з-знает? – Лазарев снова начал заикаться. – Это же п-прорыв!

Рыжий скорчил гримасу, как если бы ему наступили на ногу.

– Разве они поймут, не слушая? «Дисбаланс производственной сферы», как же! Мне никто не верил! Ну ничего, мы еще посмотрим… Мы обустраиваем лабораторию, но нам не хватает толковых генетиков, одни профаны, – настоящая с этим беда! Партия мыслит цифрами. Когда мы сможем приблизить урожайность к показателям обычной фермы, им всем придется признать! Вы только представьте: каждый пролетарий однажды сможет положить семье на стол помидор или кукурузу, только представьте!

Лазарев восхищенно кивнул.

– Теперь вы смекнули, товарищ ученый? – спросил Сибиряк с нажимом. – Смекнули, почему не должны болтать?

Лазарев снял очки и, прочистив горло, впервые на моей памяти избавился от своего лекторского тона:

– Вы заметили верно, я человек партийный. И я действительно верю, что Партия приведет нас к светлому будущему. Но еще я верю, что если бы Партия меньше ресурсов тратила на войну со своим народом и больше на исследования, то это будущее наступило бы куда скорей. Раз того от меня требует наука, я буду молчать.

Рыжий глупо захихикал и выпучил глаза с желтоватыми белками:

– Так если, хи-хи, если вы кому расскажете, Владик найдет вас и порубит…

Мы отвернулись, только Зоя взяла его за плечо:

– Насчет Влада…

Я приник к оргстеклу, борясь с искушением откинуть пленочный полог и подойти поближе. Надышаться зеленью, наполненной соком, ощутить ее хрупкость под пальцами. Она казалась чем-то невозможным, чем-то чуждым этим стенам, но оттого только роднее сердцу.

В то мгновение я понял, о чем говорила Зоя, зачем это все. Мои расспросы показались теперь глупыми и неуместными. Пока кто-то вроде меня изнывает от безысходности, варится в своих сожалениях и тоске, другие продолжают бороться, ищут способы пробить мертвый бетон и приспособиться к существованию во мраке. Создают «ацетатную среду».

Еще не выход, но уже не тупик.

Позже Зоя расскажет мне, что это называется «стебли», «листья» и «плоды». А сейчас я видел саму жизнь. И она побеждала.

***

– Ну, за сукинсына!

Выпили немедленно и не чокаясь.

Лишь Вовчик покрутил свою кружку в руке, понюхал и с мученическим выражением лица отставил. Его посиневшее ухо распухло и увеличилось раза в два.

Спирт был отличный, согревал, но не душил. На порядок лучше всего, что я пробовал.

На ферме работало примерно полтора десятка человек, но в столовой мы сидели своей компанией, к нам никто не присоединился. Видимо, к чужакам здесь не привыкли. Зоя куда-то пропала, рыжий агроном пригласил Лазарева посмотреть недостроенную лабораторию, и тот, забыв про голод и усталость, согласился, а Кортик, наспех запихнув в себя тюбик холодного биоконцентрата, отправился спать.

Сибиряк принес полулитровую флягу и предложил оставшимся помянуть Влада.

– Жутковатый был тип, этого не отнять, – произнес Вовчик над кружкой, так и не решаясь к ней притронуться.

Надо же, он тоже заметил.

Выяснилось, что о Владе никто ничего толком и не знает. В экспедициях он был нарасхват, но чем жил между ними, оставалось тайной даже для его боевых товарищей.

– Он мне как-то жизнь спас, – припомнил Левый.

– Нам, – поправил Правый.

– И мне, причем не раз, – добавил Сибиряк, разливая по новой.

Вот так бывает: чужая душа – как темный коридор, и ты не хочешь светить в него, боишься того, что может оттуда выскочить. А потом оказывается, что не все