Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Выпили. К нам подсел Лазарев и набросился на еду, косясь на флягу. Я вспомнил, как его накрыло с пары банок пива, и отодвинул ее подальше.

– Сейчас бы помидоркой закусить, – замечтался Сибиряк. – Да не позрела еще.

– Знать бы еще, что за тварь Влада завалила. – Левый обвел нас тяжелым взглядом.

Его вопрос повис над столом, какое-то время все жевали молча.

– Разных навидался, – подал голос Вовчик. – Тех, чью шкуру Ералаш в упор не берет. Тех, что движутся быстрее пули. Но такую – впервые.

Я отметил, что существо мерцало, будто укутанное в кокон из электрических помех. Лазарев на моих словах оторвался от тарелки.

– Вероятно, его тело генерирует некое поле, позволяющее ему левитировать, – причмокнул он. – Это же поле может являться причиной, почему его огибают небольшие физические объекты вроде пуль. Разумеется, вскрытие показало бы больше. По правде, нетипичное поведение беспокоит меня куда…

– И как же его вскрыть? – не выдержал Вовчик.

– Тебе ж сказали, бери калибр покрупнее. – Левый попытался улыбнуться, вышло не очень.

Его брат мрачно тряхнул головой:

– Лучше б мы ее никогда не встретили.

Мы доели концентрат и осушили флягу, даже Лазареву нацедили на пару глотков. Затем дружно переместились в курилку. На фермах стояла сложная система воздухозабора, дымить где попало запрещалось.

Окурки поочередно сминались в пепельнице, наша компания потихоньку редела, пока я не остался на лавке один. Нам выделили общую комнату на всех, но зато с раскладушкой для каждого, и большинству хотелось успеть выспаться перед следующим марш-броском.

У меня все не шли из головы слова Кортика. В подвале жили твари, которым под силу принять твой облик и забрать твой голос, но как неуязвимое существо могло говорить от лица тех, кто пропал в Самосборе много циклов назад?

– Меня караулишь?

Зоя опустилась рядом, и я почувствовал тепло ее плеча. И еще – как она напряжена. Сжатая пружина, а не женщина.

– Я сегодня обосралась. – По интонации было не понять, это вопрос или утверждение. – Поддалась эмоциям. Им не нужна истеричная «баба», им нужен командир.

– Ты приняла решение, которое оказалось верным, – поправил я. – Этого и ждут от командира. К тому же чтобы заехать вот так вот Вовчику… я бы глянул на это снова.

Зоя слабо улыбнулась и достала «Герцеговину».

– Последняя. Будешь?

Мы курили, по очереди передавая чересчур крепкую папиросу. Касаясь нагретого фильтра и прохладных пальцев Зои, я пьянел, хотя выпили мы совсем ничего. Хотелось, чтобы эта махорка никогда не кончалась.

– Лазарев упоминал твоего брата. Расскажи о нем.

Я не знал, с чего начать. То ли с детских воспоминаний, всплывающих перед глазами, то ли с того, что он мне не брат.

Сергей Гарин погиб еще в утробе, я лишь занял его место. А тот, кого я все эти циклы считал отцом, даже часовщиком не работал. Сплошная ложь.

Несколько дней я прислушивался к себе, пытался разобраться, что же изменилось внутри меня с этим знанием. И понял: ничего.

Женщина, которая могла бы взять на себя роль моей матери, не захотела, не выдержала чужого ребенка у груди. Ушла в неизвестном направлении под плевками общественности. Я ее не осуждаю.

Полина осталась. Вырастила нас с Димкой как братьев, и кто я такой, чтобы ставить теперь под сомнение наше родство? Она клялась, что ничего не знает о моих настоящих родителях, и я ей поверил. Ей попросту не хватило бы сил на новое вранье.

У нас всегда есть повод ценить тех, кто, несмотря ни на что, был с нами рядом, латунная табличка с напоминанием, спрятанная где-то под ворохом мелких проблем, бытовых забот и стекловатой недопонимания. Но иногда приходит твой личный Самосбор, и ему не обязательно пахнуть сырым мясом, чтобы встряхнуть, расхламить твою душу и смахнуть с таблички пыль. За последние недели мы стали только ближе, наши сердечные струны связались вопреки километрам разделяющего нас бетона.

Семья – это не только кровь.

Я не стал рассказывать Зое о подвале и мертвых детях, о следе из баночек тушенки и делах барыг. Не потому, что собирался от нее что-то скрывать, просто не хотелось вновь пускать в легкие ту болезненную сырость.

Вместо этого я вспоминал наши глупые детские игры и единственную серьезную ссору с дракой за девочку из соседнего класса. О том, как я таскал Полинины папиросы и мы с Димкой раскуривали их по одной на двоих, прямо как сейчас. Как мы впервые напились в техникуме, а лектор не сдал нас, ведь сам был вусмерть пьян. О том, как однажды мы вздумали попробовать говняк, а нам продали ваксу, и по незнанию мы едва не отравились, надышавшись черным дымом.

Про НИИ Слизи добавил лишь вскользь и в самом конце.

– Ты его вытащишь, – сказала Зоя, и я мысленно поблагодарил ее за эту слепую уверенность. – Пока вы оба живы…

– Главное, чтобы в кармане лежал патрон. Я помню.

На этот раз улыбка задержалась на ее лице подольше.

– За патронами обращайся.

Курить больше не хотелось, идти спать тоже. Зоя не спешила уходить, и я наконец решился:

– Сибиряк говорил о твоем муже…

– Трепло.

– Извини.

– Ничего. – Она запрокинула голову и прикрыла глаза. – Мы ходили в экспедиции вместе. В одной команде, всегда. Это мы отыскали в подвале семена. И Ералаши. С Рудаковым мы познакомились случайно…

– С кем?

– Агроном, рыжий который. Жажда менять мир сидела в нем как инфекция, почти как в твоем Лазареве. И мы тоже ею заразились. Мы с мужем нашли это место, таскали все самое ценное сюда, а не в приемку. У нас появилась мечта. А потом мы разделились, впервые… Его экспедиция пропала. В том секторе, куда мы сейчас идем.

– Поэтому ты согласилась нас вести?

– Нет… не знаю. Не только. На поиски отправили две спасательные группы, я была в одной из них. Никаких следов. Наверное, я просто не хочу, чтобы там кто-то еще исчезал… Какая же глупость, в заброшках постоянно кто-то исчезает. Но… я думала… думала, раз мы все делаем вместе, то и погибнуть должны…

– Не должны, – гулко отозвался я.

– Не должны, – легко согласилась она. – Всего-то три цикла ушло, чтобы это принять.

Она тихо рассмеялась, сдавленно, сквозь спазм. Мое плечо перенимало ее дрожь. Три цикла или тридцать – у скорби нет срока давности.

Я подался к Зое и бережно, как самый ценный и самый хрупкий молодой побег, взял в руки ее лицо. Она притихла, так и не открывая глаз.

– Мне бы очень, очень хотелось забрать твою боль.

И Зоя сказала:

– Кажется,