Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

ним должны были встать на просеке, перекрывая возможные пути отхода, если заяц решит рвануть в открытое поле. А Иве предстояло самое сложное: пойти по следу внутрь, спугнуть зверя и, если повезет, добыть.

— Не торопись, глаза разуй, — напутствовал её Лёва, проверяя тетиву на её луке. — Он сейчас под кустом сидит, белый на белом. Только глаза да кончики ушей черные. Увидишь — бей.

Ива кивнула и, сняв лук с плеча, бесшумно скользнула в кустарник.

Мы с Лёвой разошлись метров на тридцать, замерев. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко стучит дятел, да изредка потрескивают деревья от мороза.

Минуты тянулись медленно. Я вглядывался в сплетение веток, ожидая движения.

Вдруг сугроб под одним из кустов «взорвался». Белый комок вылетел из укрытия, взметнув снежную пыль, и огромными прыжками помчался прочь от Ивы, прямо на нас, но чуть левее, к спасительному лесу.

Тенькнула тетива.

Стрела вонзилась в снег позади зайца, взбив белый фонтанчик. Мимо.

Заяц, почуяв опасность, заложил крутой вираж и прибавил ходу.

Лёва, стоявший чуть поодаль, уже начал поднимать свой мощный боевой лук. Я видел, как он плавно, одним движением накладывает стрелу. Он не хотел упускать добычу.

Но тут свистнуло снова.

Вторая стрела Ивы, пущенная почти навскидку, вдогонку, нашла цель.

Заяц закувыркался в снегу, жалобно заверещал. Стрела пробила ему заднее бедро, пригвоздив лапу, но не убив. Зверь бился, пытаясь вырваться, оглашая лес пронзительным, почти человеческим криком.

Я дернулся было вперед, выхватывая нож, чтобы прекратить эти мучения.

— Стой! — раздался голос Лёвы.

Он перехватил меня за рукав.

— Пусть сама, — жестко сказал он. — Это её добыча и её урок.

Из кустов, запыхавшаяся, с горящими глазами, выбежала Ива. Увидев подранка, она замерла. Радость от попадания сменилась растерянностью. Крик зайца резал уши.

Тем временем Лёва подошел к ней. Достал из ножен свой поясной нож и протянул ей его рукоятью вперед.

— Прерви его страдания, — сказал он ровно, глядя ей прямо в глаза. — Ты его ранила, ты и должна закончить. Не дело зверю мучиться.

Ива перевела взгляд с Лёвы на меня. В её глазах плескался страх. Одно дело пустить стрелу с расстояния, и совсем другое подойти вплотную и отнять жизнь своей рукой.

Я молчал. Лёва был прав. Если она хочет идти по этому пути, она должна перешагнуть через это сейчас.

Она судорожно вздохнула, кивнула сама себе и взяла нож. Было видно, что рука её чуть дрожит.

— Куда бить? — спросил она.

Лёва показал пальцем на затылок зверя, чуть ниже ушей.

— Сюда. Резко. Не бойся, он не укусит.

Ива подошла к бьющемуся зайцу. Зажмурилась на мгновение, потом широко открыла глаза, в которых не осталось ничего детского, и ударила.

Визг оборвался. Тушка дернулась последний раз и обмякла, распластавшись на красном от крови снегу.

Ива выпрямилась, глядя на окровавленный нож в своей руке.

— Молодец, — серьезно сказал Лёва, забирая у неё оружие и вытирая лезвие снегом. — Чисто сработала. С почином тебя, охотница.

Он повернулся ко мне и, понизив голос так, чтобы Ива не слышала, пробормотал.

— Вот не завидую я тебе, Дмитрий. Девка, кремень. Она же скоро и в дружину к тебе проситься начнет. Что ж ты тогда делать будешь?

Я посмотрел на сестру. Она быстро отошла от первого шока и теперь с деловитым видом, подражая взрослым охотникам, осматривала добычу, прикидывая вес.

— Поживем, увидим, — уклончиво ответил я. — Пока пусть учится.

* * *

Вечером наш терем гудел, как растревоженный улей, только тревога эта была радостной.

Мы собрались большой семьей. Здесь были все свои. Григорий сидел во главе стола, широкий, довольный; рядом хлопотала раскрасневшаяся Глафира.

Все уже успели побывать в бане, смыв с себя пот и усталость дня. Лица распаренные, чистые, одежда свежая. Запах березовых веников смешивался с ароматами печеного мяса и пирогов.

Дети носились где-то под лавками и вокруг печи. Мой родной брат, малой Иван, уже пытался говорить целыми предложениями и возился с Анфисой. Они строили какую-то башню из чурбачков. Тут же крутился Кирилл, сын Лёвы и Авдотьи, маленький крепыш.

Авдотью я посадил рядом с Алёной. Они о чем-то щебетали, то и дело посматривая на играющих детей.

Но главной героиней вечера была, конечно, Ива.

Она сидела, гордо выпрямив спину, и с нескрываемым удовольствием слушала похвалы.

— Ну, какова! — гудел Григорий, поднимая кубок. — С двух стрел! На бегу! В десять лет! Я в её годы только курам хвосты крутил, а она уже добытчица!

— Да ладно тебе, — смущенно, но довольно улыбалась Ива, теребя край рубахи. — Лёва помог. Если бы не он…

— Лёва тут ни при чем, — вставил свое слово мой друг, отламывая кусок хлеба. — Стреляла ты. И духу хватило дело до конца довести. Это главное.

Сева сидел чуть поодаль, ковыряя вилкой в тарелке. Он пытался улыбаться, но в глазах читалась откровенная зависть. Ему на охоте пока похвастать было нечем, да он особо и не рвался.

— Дмитрий, — обратилась ко мне Глафира, подкладывая пирог с капустой. — Ты смотри, не загоняй девку. Ей же еще рожать потом, хозяйство вести. А вы из неё воина делаете.

Я усмехнулся, глядя на Глафиру.

— Одно другому не мешает. Сама посмотри, как у неё глаза горят. Разве можно такой огонь гасить?

Время шло к ночи, но расходиться никто не собирался. Разговоры текли лениво: о видах на урожай будущего года, о новой партии чугуна, о том, что зима обещает быть снежной.

Идиллию нарушил громкий стук в дубовую дверь. И разговоры стихли, ведь в такое время гости просто так не ходят.

— Кого там нелегкая принесла? — проворчал Григорий, поднимаясь.

— Сиди, отец, я сам, — остановил я его.

Я вышел в сени, откинул тяжелый засов. На пороге, запорошенный снегом, стоял гонец. Я узнал ливрею, цвета князя Бледного, отца Алёны.

— Срочное послание воеводе Строганову от князя Андрея Федоровича! — отчеканил гонец, доставая из-за пазухи пакет, запечатанный сургучом.

Я принял письмо, кивнул слугам, чтобы накормили и обогрели посыльного, и вернулся в горницу.

— Что там, Дима? — встревоженно спросила Алёна, увидев печать своего отца. — Случилось что? С матушкой? С отцом?

В комнате повисла тишина. Все смотрели на меня.

Я сломал печать, развернул плотную бумагу и быстро пробежал глазами по строкам. Почерк писаря был витиеватым,