Чужанские заботы - Дмитрий Александрович Билик

скорее наступило некое затишье перед бурей. Когда становится так тихо, что можно услышать треск электрической лампочки или жужжание случайно залетевшей в дом мухи. После чего громадная волна сметет тебя с лица земли.

Собственно, так и произошло. И первой весточкой стала Лера. Появилась она, как все самое лучшее в жизни любого мужика, — неожиданно, словно снег на голову. Просто кто-то принялся долбиться в дверь, а когда я открыл, то обнаружил на пороге девушку. Причем, не с пустыми руками, в одной она держала ведро замаринованного мяса, а я другой — две бутылки вина. Что тут скажешь? Дела…

— Привет, — протянула она сразу мне подарки. — Держи, не переживай, за все уплочено. Ну чего, так и будешь стоять или в гости пригласишь?

— Конечно, проходи, — отошел я в сторону.

Правда, это ситуацию не разрешило. Лера продолжала мяться в дверях, словно чего-то ожидая.

— Ты чего, даже нормально не пригласишь? Или мне теперь каждый раз надо будет догадываться, могу ли я себя чувствовать безопасно или вдруг мне на башку что свалится? Или погоди, я, может, не заслужила, после всего, что ты устроил?

У меня голова взрывалась от потока информации. И хуже всего, что я совершенно не понимал, что требует Лера.

— Витя, мать твою за ногу, неси меня давай к порогу. Шевелись, Плотва! Почему, Плотва? Да не знаю, так, к слову пришлось. Наверное, что-то да значит.

Наконец в коридоре появилась парочка, рыхлый жиртрест и подтянутый Колянстоун.

— Привет, красотуля, ты на Мишу не дави, он искренне не понимает, чего ты от него хочешь. Ты бы сама начала, а я по ходу все объяснил.

— А ты кто такой тут, чтобы все объяснять? — надулась Лера.

— Смотрящий за происходящим. Без меня в этом доме ничего не решается… — важно заявил Колянстоун, в конце все-таки добавив, — почти…

— Как сложно с вами, ивашками. Ладно, — девушка даже прочистила горло, словно готовясь к важному заявлению, после чего стала монотонно говорить. — Являясь гостьей сего дома, я, Валерия Говорова, дочь Николая, приветствую благородного брата. Я пришла сюда с чистыми помыслами и не тая зла, не для причинения вреда или обмана. И обещаю не замышлять зла против хозяина дома.

— Красиво, пусть и не по канону, — согласилась головешка. — Надо еще про домочадцев, любовниц и нечисть упоминать.

— Слушай, а не пошел бы ты на хрен! — все-таки взорвалась Лера.

— Дорогая, — важно ответил Колянстоун, — я на хрен столько раз ходил, сколько ты на свежем воздухе не была. Ты характерами хочешь помериться? В очередь встань и на следующей неделе приходи. Ну ладно, любовниц тут у него все равно нет, а нечисть не жалко. Блин, Витя, хватит меня трясти. Короче, Миша, слушай, эта достопочтимая особа пришла к тебе в гости с чистыми помыслами или по крайней мере так говорит…

Лера фыркнула и скрестила руки на груди, а я слушал и наматывал на ус. Выяснилось, что существовало что-то вроде обета гостеприимства. Если ты немного доверял человеку или просто хотел, чтобы имелось место, где бы вы могли нормально встретиться и поболтать, то давали друг другу что-то вроде обещания вести себя хорошо. Вообще, это напоминало преломление хлеба, после чего нельзя вредить хозяину дома. Видимо, рубежники не смотрели эпизод с «Кровавой свадьбой» из «Игры престолов».

После устранения всех недоразумений, я пришел к выводу, что мне дать обещание не вредить Лере у себя дома ничего не стоит. Она действительно одна из немногих, кому я могу доверять. Поэтому при помощи самого матерщинистого и говорливого суфлера в мире, мне удалось дать ответное обещание.

— Являясь хозяином сего дома, я, Михаил Белов, сын Евгения, приветствую благородную соск… Коля, я тебя убью!..

Головешка ехидно засмеялся, после чего клятвенно заверила, что больше не будет, и стал подсказывать правильно.

— Приветствую благородную сестру… Если ты пришла сюда с чистыми помыслами и не тая зла, то не потерпишь вреда для себя, не будешь уязвлена в промысле и знаниях.

Я ожидал чего-то сверхъестественного, вроде тех спецэффектов, которые происходят при заключении рубежного договора, однако хист вяло шевельнулся, будто нехотя отзываясь на мои слова, да на этом все и закончилось. Однако у меня появилось четкое понимание, что все сработало. Как говорится, слово не воробей, и в данный момент оно вылетело.

— Сурово тут у вас, — прошлась по комнатам Лера. — Прям общага для подростков из коррекционного интерната. Не, Миш, не переживай, ты здесь комендант.

— И на том спасибо. Чаю?

— Я вообще-то нормальных напитков привезла. И мяса, — почти возмутилась Лера. — Пять кило.

— Я уголь пойду подготовлю, — всучил мне жиртрест Колянстоуна, выбегая на улицу. Правда, вернулся меньше чем через минуту. — Миша, а где у тебя мангал? И уголь?

— А еще фужеры и штопор! — практически потребовала Лера.

Следующая треть часа ушла на подготовку праздника, о котором я даже мечтать не мог (и которого, честно говоря, не особо хотел). Я вытащил старый, сваренный из массивных листов железа мангал (он пылился в сарае пару лет), дошел до Димки и одолжил у него мешок угля, а после долго рылся в кладовке, чтобы найти советский фужер из хрусталя, больше подходящий под виски или коньяк — благо, Лера не роптала.

Разве что от вина я отказался. Не только по той причине, что дал обет богине трезвости — Лера купила полусладкий шмурдяк, который сейчас и попивала, хищно глядя на меня. Я, в отличие от нее, в слабоалкогольных напитках был более чем капризен. Это двести грамм плохой водки или дагестанского коньяка из пятилитровой пластиковой емкости можно откушать практически без потерь для здоровья. А вот бутылка сладкого вина грозила обернуться утром трагедией, тем более в моем возрасте.

— Ты зря, Миша, вино хорошее, настоящее грузинское, как его, кинзамараули.

— Киндзмараули, — поправил я ее. — Боюсь, ты стала жертвой маркетинга. — Это одно из немногих вин, которые не требуют длительного созревания и обязательной выдержки в дубовой бочке. По сути, ты пьешь то, что у нас раньше называли «недоброд».

— Миша, я говорила, что ты душный?

— Даже чаще, чем мне хотелось бы. Но на это я никак повлиять не могу.

— Хотя бы мясо я нормальное взяла?

— А это мы чуть позже узнаем. По виду вроде ничего.

—