Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Да! В этот раз я оказался не бесплотным призраком, а имел тело. Получается, что в этот раз придет пророчество о моей собственной судьбе?

Ну что ж, посмотрим...

Во сне я лежал на старом топчане. Вроде все спокойно, однако что-то было не так...

Я даже не сразу понял, что именно меня насторожило. Попытался пошевелить рукой — получилось, но как-то медленно, с усилием. Будто каждая жила натянулась, как старая пересохшая веревка, и готова вот-вот лопнуть.

Попробовал глубже вдохнуть — и тут же поморщился. Грудь будто стянуло железным обручем. Сердце колотилось неровно, с длинными паузами между ударами. Такое ощущение, что ему уже давно надоело работать, а оно продолжало делать свою работу исключительно из упрямства.

Открыл глаза. Надо мной белел знакомый потолок. Неровные балки, закопченные временем. Между ними паутина. В углу виднелось темное пятно, словно когда-то крыша подтекала, но я почему-то так и не занялся ее починкой.

Из маленького оконца тянулась полоска солнечного света, в которой лениво кружилась пыль.

И тут я кое-что вспомнил, и меня будто холодной водой окатило.

Эту комнату я уже видел раньше!

Красный угол с образами. Старый сундук у стены. Небольшой столик возле окна. Даже трещину на глиняной печи я помнил. Тогда еще подумал, что хозяин замазывал ее глиной не один десяток раз, только толку было мало.

Я резко сел... Вернее, попытался сесть, но тело не послушалось. Заныла поясница. Захрустели колени. Перед глазами поплыли темные круги, а дыхание сразу сбилось.

— Эк ведь... — прохрипел я и сам испугался собственного голоса.

Не моего привычного, а какого-то сухого и скрипучего. Старческого.

Я машинально поднял руку к лицу и замер, разглядывая ладонь с выпирающими синими жилами. Кожа на ней была морщинистой и дряблой, покрытая темными пигментными пятнами.

За последнее время я столько всякой бесовщины повидал, что впору было перестать удивляться. Однако одно дело — угодить из пожилого тела в молодое, а совсем другое, если наоборот. Причем в этот раз не просто в пожилое, а в совершенно уже дряхлое и немощное!

Так и не донеся руку до лица, я опустил ее на грудь. Под пальцами скользнул шероховатый деревянный крестик.

Рядом с ним нащупал что-то холодное и тяжелое.

Большой ключ на толстом кожаном шнурке.

И в этот момент память словно ударила наотмашь. Хата. Старик на лежанке. Ключ. Сундук. Шашка.

— Постой-ка... — прохрипел я сам себе и медленно повернул голову.

Тот самый сундук действительно стоял на своем месте.

Сердце вдруг застучало так сильно, что я даже испугался: выдержит ли? Не хотелось бы умереть в эту секунду, когда я только начал прикасаться к некоей тайне.

Мысль никак не желала складываться во что-то цельное. Она ускользала, словно трепыхающаяся скользкая рыба.

Возле двери стояла лавка. Именно на нее когда-то присел Алексей Прохоров, когда приехал к умирающему деду.

До мельчайших подробностей вспомнилось, как он тогда вошел в хату, перекрестился на образа и лишь потом подошел к лежанке. Я видел это собственными глазами.

Нет... Не собственными. Его глазами. Стоп...

Неужели...

Приложив неимоверные усилия, я все-таки сумел подняться с лежанки. Ноги предательски дрожали, пришлось ухватиться за край печи. И все же я доковылял до небольшого мутного зеркальца, висевшего возле окна.

Долго смотрел на отражение. Потом медленно коснулся пальцами собственной щеки.

Из зеркала на меня смотрел тот самый старик. Седой лунь с пронзительными глазами. Тот самый дед, которого Алексей встретил в своей прежней жизни.

И лишь теперь я наконец понял то, чего не понимал все эти годы.

Никакого деда никогда не существовало. Вернее... существовал. Но этим дедом был я сам.

Но прожить полторы сотни лет? Как такое возможно? Впрочем, а как возможны перемещения сознания во времени и попаданчество в прошлое? После такого уже нечего удивляться возрасту деда...

Я невольно усмехнулся беззубым ртом. Усмешка вышла кривой, какой-то жалкой.

Что ж, если это сон, то больно уж обстоятельный. Обычно во сне все как-то расплывается, одно место незаметно превращается в другое, люди меняют лица, а ты даже не замечаешь этого. Здесь же все было до такой степени настоящим, что становилось не по себе. Даже старая рубаха неприятно царапала шею, а под босыми ступнями ощущалась прохлада утоптанного глиняного пола.

«Ну и что дальше?» — спросил я сам себя, хотя ответа, разумеется, не последовало.

Тишина в хате стояла такая, что было слышно, как за окном лениво стрекочет сверчок да где-то под стрехой возится ласточка. Потом с улицы донеслось короткое мычание коровы, негромкий женский голос, и снова все стихло. Самая обычная деревенская жизнь.

Я машинально потянулся к двери, собираясь выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха, убедиться, что за порогом действительно станица. Но, едва сделав шаг, почувствовал такую слабость, что вынужден был остановиться и тяжело опереться рукой о край стола.

Снова коснулся висевшего на груди ключа от сундука и только теперь заметил, что пальцы сделали это совершенно машинально, словно за долгие годы привыкли постоянно проверять, на месте ли он.

Я закрыл глаза, переводя дух. С трудом вернулся к топчану и снова улегся.

В этот миг со двора донесся негромкий скрип калитки.

Потом послышались неторопливые шаги. Не хозяйские, чужие. Человек явно не знал двора и шел осторожно, будто опасаясь вступить не туда, что-то задеть или ошибиться дверью.

Шаги приблизились к самому крыльцу.

В эту секунду я уже знал, кто сейчас откроет дверь.

Человек, появившийся на пороге, на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, потом неторопливо снял кепку и, как был, с непокрытой головой, шагнул к образам. Торопиться он явно не собирался. Перекрестился, постоял несколько секунд, словно собираясь с мыслями, и лишь после этого повернулся ко мне.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме какого-то странного оцепенения.

Передо мной стоял я сам. Вернее, тот человек, которым когда-то был. В прошлой жизни, длиной не в полторы сотни лет, а втрое короче.

Вошедший перекрестился на образа в красном углу.

Перехватив мой взгляд, приглашающий присесть на лавку, послушно подчинился.

Вот он, тот самый миг, которого я когда-то не понимал и о котором столько раз потом вспоминал.

А что, если сейчас поступить иначе? Просто промолчать. Не вспоминать ни о ключе, ни о сундуке, ни о шашке.

Пусть этот человек немного посидит, увидит, что старик совсем плох, да и уйдет восвояси. Вернется домой, к своей привычной