Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— И кто это всё убирать будет?!! — спросил Афоня, содрогаясь от гнева.

— Ты. А я сейчас пол помою, — похабно водя струёй из стороны в сторону, откликнулся пенсионер.

Лежавший на полу Костомаров пьяно зажужжал, по всей видимости засмеялся, затем, перевернувшись на живот, запел про крейсер «Варяг». Электронщик страдальчески закатил глаза и подумал о диване наверху в домике. Там хорошо и спокойно, там ноутбук, а этих двоих чудил лучше оставить и не беспокоить, пока у них водка из ушей не польётся.

Он ещё раз обошёл зал. Посмотрел, всё ли в порядке с оборудованием, протёр пыль с саркофагов и, остановившись у скелета Выродка, обратил внимание, что его положение изменилось. Если раньше его руки были разведены в стороны и напоминали ромашку, то сейчас одна пара вытянулась вперёд и была направлена на саркофаги. Выродок словно бы протягивал черепа спящим, но Афоне было непонятно, какие именно это черепа и что это должно было символизировать. По всей видимости, это произошло в тот момент, когда Выродок поглотил богиню Акесо. Но позвольте! Разве этот бог не мёртв? Чертовщина какая-то. Как это всё понять убогим человеческим умишком? Костомаров бы объяснил...

Афоня повернулся и посмотрел в сторону стола, за которым, расталкивая локтями бутылки, боролись на руках пенсионер и учёный. Ага, как же. Им сейчас на всё похуй. Он почувствовал лёгкое шевеление воздуха и снова повернулся к скелету. Ничего. Показалось, наверное, но на всякий случай он вернулся к фиксатору и ещё раз проверил, что происходит в Неписаной рукописи.

*****

Денис помнил, как они ели сердца своих жён. Сырые и пахнущие кровью, ещё тёплые. Ели второпях, почти не чувствуя вкуса. Ели, стыдясь и стараясь не смотреть друг на дружку. Они были словно два вурдалака на поле битвы, в окружении мёртвых тел. Родственники, гости, синелицые служанки — сколько их тут? Никто не считал. Кого-то зарезал он, кого-то прикончил Валера, но большую часть передавили и уничтожили во время драки Присцилла с Наиной. Чем-то эта ситуация напоминала ему о свадебном каравае, который выносят обычно родители жениха, встречая молодых у порога дома. Кто, мол, больше укусит — тот и хозяин в доме. Вот и там было нечто похожее. Натворили делов невестушки, показали, кто в доме хозяин, и получается, что большая часть каравая, то есть трупов, исключительно на их упокоенной совести. Что тут ещё сказать: кровавая свадебка удалась на славу.

От сырого мяса в животе бурлило и ныло. Он видел, как Валера, закончив с Присциллой, поднялся на ноги, пнул на прощание её труп, а затем, утробно рыгая и вытирая ладонью окровавленный рот, покачиваясь, побрёл туда, где лежал Засада. В его правой руке зловеще блестел золотой серп. Денис помнил, как закричал другу, что надо уходить, он чувствовал, что ещё ничего не кончилось и они по-прежнему в западне, но тот не слушал. Склонившись над волчьим пастырем, он принялся целенаправленно потрошить его, невзирая на предупредительные крики товарища. Он не видел, как начал рушиться потолок, он не обращал внимания, когда Денис тормошил его за плечи, и казалось, что в тот момент Валера был твёрдо намерен исполнить своё обещание. А потом под их ногами пошёл трещинами и начал осыпаться пол, и они полетели куда-то вниз, в самую пропасть...

Но они не умерли. Спустя всего лишь мгновение Денис увидел себя взбирающимся по отвесной скале, а где-то внизу бушевало море. Валера был рядом. Цепляясь за дикую лозу и корни деревьев, он полз вверх и грязно ругался, обещая, что когда взберётся на гору Олимп, то вышвырнет оттуда всех грёбаных богов, кроме Афродиты и Артемиды, которых вые...

*****

— ...Бэт! Бетси её зовут. Она слепая и берёт недорого, — гаркнул пенсионер электронщику прямо в ухо, и тот испуганно отшатнулся. Грязный, пропахший кислятиной и мочой Достоевский требовал, чтобы Афоня немедленно бежал наверх и заказывал проституток. Он, мол, пообещал Костомарову найти хорошую бабу, а тот стесняется. Думает, что на него могут не так посмотреть. Так вот, слепая — это самое то. Ну пощупает его разок за деревяшку, чего тут этого самого?

— Вы хотя бы обратите внимание, что происходит в рукописи, — умоляюще попросил парень.

Фёдор Михайлович перевёл свои мутные очи на экран, пошевелил губами, а спустя пару минут философски пожал плечами.

— Такая же срань, как и час назад. Глючит их. Нет там никакого Олимпа. Надо ждать.

— Но ведь...

— Афонькин! Я час назад читал, как они своих жён потрошили. Потом, полчаса назад. Рукопись передаёт нам, по сути, одно и то же, только декорации меняются. Я не знаю, почему так, и Костомаров не знает, я уже спрашивал. Повествование ведётся то от лица Дениса, то от лица Валеры, то общее, но суть одна — они уже вкусили хтонической плоти и... Возможно, закусили волчьим пастырем, а мы не знаем, сочетаются ли эти продукты в желудке или нет. Им нужно время. Им нужно переварить и выжить. Да, сейчас мы наблюдаем сумбур и хаос, несущийся на нас со страниц этой грёбаной книженции, но мы ничего больше не можем сделать для них. Всё, что было можно, — мы уже сделали.

— Ага, сделали. Отправили с каракатом стеклянные ножи, начинённые полынью... Вам не приходило в голову, что пацаны сами могли травануться этой вашей колдовской гадостью?

— Заткнись, недоумок!

Но было уже поздно. Костомаров услышал их.

— Фёдор Михайлович! Как это понимать??? — гневно зажужжал он. — Вы снова вмешались в исторический процесс. Вы обманули меня, воспользовались моей доверчивостью и алкогольным опьянением. Вы старый безумец!

— А ты мёртвый безумец! Чурка еврейская. Ты велел мне терминатора отправить, я и отправил, — огрызнулся тот.

— Вы использовали полынь! Это нарушение протоколов безопасности высочайшего уровня!

— Ну иди на меня, пожалуйся.

— Вот и пожалуюсь. Сейчас же и пойду! — пообещала кукла.

— Да и вали. Только не забывай, что из хранилища у тебя всего одна дорога. Уйдёшь отсюда — и попадёшь к Талеру. Давай-давай, чеши. Там тебя быстро оформят в вытрезвитель под «Рио-Риту».

Кукла ошарашенно покачнулась. Учёный не сразу смог поверить в такую подлость, но тут хмель взял своё, и, зажужжав словно гнездо шмелей, он вспылил, подхватил стул и побежал к фиксатору.

— Нет! Он его сейчас