Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

неудобства в использовании, зато способны преодолевать значительные расстояния при передаче изображения, не теряя качества картинки и звука. Соглядатай-3, отправлено в специальное хранилище № 150-04... Состоит из приёмника и передатчика овальной формы на телескопическом штативе... Стоп! Это же наше хранилище. Так, а на какой этаж?

Спустя пять минут парень уже спускался на лифте. Как он и предполагал, Достоевский и Костомаров всё ещё квасили. Половина костницы была завалена пустыми бутылками, а когда он их застал, они пили, расположившись на стеклянной крышке саркофага, под которой находился Валера. Достоевский плакал горючими слезами, обнимал руками изголовье и рассказывал кукле, как его внучок в одиночку победил самого Зевса, он это в книжке вычитал, да-да. И если бы не проснувшийся вулкан, то Олимп сейчас был бы цел, а его внук был бы там самым главным и судил бы все Олимпийские игры, а он бы, его дедуля, делал ставки на спорт и всегда выигрывал.

Костомаров в ответ только покачивался и невнятно жужжал. У него была сломана челюсть, кажется, они снова подрались. Афоня страдальчески застонал — господи, как же от них воняло. Его товарищи потеряли всяческий человеческий и моральный облик, а хуже того, когда он проверил проектор, то выяснилось, что за эти несколько дней ничего не изменилось. Валера и Денис снова ели сердца своих жён. Снова и снова, а потом у них начинались новые галлюцинации. Они так и не выбрались из холмов. Они по-прежнему там, пребывают в зацикленном кошмаре. Достоевский был прав — менялись только декорации. Книга буксовала на месте, словно заезженная пластинка.

— Дайте мне доступ к Соглядатаю, — упрашивал он пенсионера. — Дайте. Он на третьем этаже у вас, только вы можете открыть дверь. Я поставлю тут передатчик, а мы с вами уйдём наверх и оттуда будем читать рукопись. Вы отдохнёте. Вы устали. Не губите себя, пожалуйста.

Но тот не слушал. Достоевский пребывал во хмелю и в великом горе. Он лишь стонал и плакал, что всё было напрасно, что всё было зря, а других внуков у него нет и никогда не было. И что во всём виновата полынь ебучая, отравившая последнюю надежду его. Никому не осилить горькие воды звезды Полынь, слышите, Гоги-Магоги?!! Никому!

Афоня не выдержал. От всего этого бардака у него началась истерика. Обозлённый на всех и вся, он подбежал к фиксатору, вырвал книгу из постамента, захлопнул её и запульнул прямо в скелет Выродка, безучастно наблюдавший за происходящим.

— На, сука! Сам читай свою рукопись!

Книга, ударившись о кости, застряла между рёбер скелета. Фёдор Михайлович моментально перестал убиваться по спящим и побледнел. В зале повисла напряжённая тишина, ведь даже пьяный в тумбочку Костомаров не нашёл в себе сил прожужжать по этому поводу что-нибудь умное. Все услышали, как в тишине что-то отчётливо щёлкнуло, а потом все увидели, как книга летит обратно. Афоня было пригнулся, но это ему не помогло. Пролетев над его головой, книга развернулась в полёте и шарахнула его по затылку. У электронщика потемнело в глазах, и он практически сразу потерял сознание.

— М-да, — неопределённым тоном произнёс Достоевский, подходя ближе.

— Ж-ж-ж, — показала рукой кукла на книгу.

— Вижу, обложка сменилась, — подтвердил пенсионер. — Выродок её всё-таки почитал.

Он нагнулся, осторожно, словно сапёр, поднял книгу и на цыпочках отнёс обратно к фиксатору.

Глава 24

Иногда, просыпаясь после тяжёлого и долгого сна, вспоминая свои сновидения, кажется, что будто бы прожил целую жизнь где-то там, в другом мире. А когда тебе привиделось, что этих жизней прошло целые тысячи? Что тогда? Чему верить? Где правда, а где ложь? Мозг утешает, он говорит — было и было. Это же всё прошло и более никогда не случится, да и было ли? Ты в этом точно уверен? Пройдёт совсем немного времени, и всё будет в голове иначе. Память — это калейдоскоп в руках бешеного ребёнка. Память — это разноцветное, лоскутное одеяло, которое постоянно перешивает и подрезает забывчивая старушка. Память — это вредная импульсивная подружка, шепчущая в ухо не то, что хочется, а то, что совсем не надо. Чего ты вспомнил? Ты вспомнил, как тряс за бороду бога Зевса и пинком скидывал с Олимпа повелителя морей Посейдона? Нет, это был точно сон. Как и поход морской армады к острову Авалон, как и строительство пирамиды в честь фараона Валеры, как и хвост Сунь Укуна, который ты оторвал ему за предательство. А куда они тогда шли? В Западный Рай? А кто такой Сюаньцзан? Кажется, козёл какой-то... Столько воспоминаний. А стоит посильнее тряхнуть головой — и всё перемешается. Стоит только чихнуть — и всё забудется... Но ведь так не должно быть? Что-то же должно остаться? А, точно: останется то, что мы не хотим, и то, за что нам потом всю жизнь стыдно. Останется вилка в ключице Ваньки Степанова. Второй класс, сентябрь, школьный обед и запись в дневнике красной пастой — «Тыкал в одноклассника вилкой».

Валера не хотел верить. Сил, чтобы верить, более не имелось. Он не верил синему небу, в прозрачной высоте которого парила большая хищная птица, он не верил соломе, на которой лежал, не верил комарам, вежливо покусывающим его за икры, а более всего он не верил стонущему рядом Денису и спине Максимильяна, который снова исполнял роль их возницы.

«Враньё, — отстранённо размышлял он. — Всё вокруг меня — сплошное враньё. Мы погибли под завалами. Мы сотни раз погибали там, и наша кровь сочилась между камней, словно вишнёвый сок. Нас убивали жёны, мы травились их сердцами, мы заболели животом и сдохли, попробовав предателя Засаду-Серебреника. Мы провалились в бездну, мы падали со скалы, и нашей плотью пировали акулы, мы тонули в зыбучих песках, мы проваливались в болото, мы умирали от неизлечимых болезней в корчах и муках и почти всегда в мухах. Ненавижу этих мух... Вот обязательно в рот надо лезть, к умирающему... Тьфу!»

Валера выплюнул неосторожного слепня, целясь в возницу.

— Доброго утречка, мои хорошие, — не оборачиваясь, отвечал тот.

— Да чтоб тобой крокодилы подавились, — пожелал Валера, закрывая глаза. — Киданул нас, помойка вонючая. Бросил на произвол судьбы, променял нас на мешок золотом, падла барсучья.

— Лайся, лайся, выскажи, что на сердце твоём, внучок. Теперя можно, — необычайно ласковым голосом разрешил Максимильян.

Рядом в очередной раз застонал Денис и принялся жаловаться. Он ныл о том,