Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— А весу-то в ней сколько будет? — насторожился Дубина.

— Пудов шесть.

— Шесть! — Дубина сел. — Кормчий, да мы её вчетвером на учан затаскивать будем, надорвёмся!

— Не надорвётесь. Мостки положим, слегами закатим. Не первую тяжесть в жизни двигаешь.

— Так-то оно так… — Дубина покрутил головой. — Шесть пудов. Ох, чую я, наплачемся мы с ней.

От ручья снова подал голос Гнус:

— Кормчий! А вот я всё слушаю и одного не пойму! Вы там трубу куёте, колоды долбите, круги вертите. А зелья-то ей сколько за раз надо? А то мы тут с Бесом мелем-мелем, я уж думаю — на всю жизнь намололи.

— Скажу, когда ствол будет.

— А всё-таки?

— Гнус, — сказал я. — Если я тебе сейчас скажу, ты мелить перестанешь и пойдёшь мешки считать.

— Так уж и перестану! — обиделся Гнус. — Ну сколько? Горсть? Две? Ковш?

Я подумал. По-хорошему, точную навеску мы нащупаем только пробами, шагая от малого вверх, пока не поймём, где предел железу. Но сказать было надо, чтоб отвязался.

— Первый раз положим малость. Меньше, чем ты думаешь.

— Это почему?

— Потому что первый выстрел пробный. Проверяем, выдержит ли. И стоять при этом рядом никто не будет.

— А кто ж тогда её подожжёт? — спросил Ждан.

— Никто. Фитиль запалим, а сами уйдём за бугор и ляжем.

Мужики переглянулись.

— Разумно, — одобрил Микула. — Я-то думал, ты, Кормчий, сам с огнём полезешь. Геройствовать.

— Геройствовать буду, когда научусь, а пока я даже не знаю, разорвёт её или нет.

— Как это не знаешь⁈ — Щукарь аж подскочил. — Ты ж говорил — не разорвёт!

— Я говорил — не должна. А знать буду, когда выстрелим.

Щукарь воззвал к небу и пошёл к своим лекалам, бормоча на ходу такое, чего я повторять не стану. Дубина захохотал ему вслед.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Всё, разговоры кончились. Микула, Архип — с вас болванка. Начинайте нынче же, работы там на многие дни. Щукарь — лекала и деревянный сердечник, без них кузнецы стоят. Дубина — колода, круг, шкворень, но сперва сходи с Щукарём на учан и погляди его костяк, чтоб зря не тесать. Хвощ, твои — на подхвате. Опосля я вам подробно расскажу про вашу работу. И глядите, как оно делается, — вам с этой штукой потом жить.

— А зелье? — крикнул от ручья Бес.

— А вы мелите. Понадобится много.

Мужики стали расходиться по делам. Микула, проходя мимо, придержал шаг.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Слышь. А ты откуда всё-таки про это знаешь? Про воронку эту, про сопло, про разгон… Ты ж не кузнец.

Я поглядел на него.

— Из прошлой жизни, Микула.

— Тьфу на тебя, — сказал кузнец. — Вечно ты так.

И пошёл к горну, качая головой.

* * *

К полудню в распадке кипела работа.

Микула с Архипом отбирали железо на болванку. Из привезённого они выкладывали в стороне самые толстые полосы и спорили над ними, как бабы над рыбой на торгу.

— Эту не бери, — Архип отпихнул одну. — Гляди на кромку, слоится.

— Где слоится-то?

— А вот. На излом гляди.

Микула поглядел, крякнул и признал.

Отобрали восемь полос. Их надо было сложить пакетом, прогреть до белого и сбить кувалдами в единый брусок.

Меха качал Некрас, микулин подмастерье, — жилистый парень, молчаливый, приученный за годы понимать мастера без слов. Одному ему было не выстоять, и я поставил в помощь двоих Гринькиных: самого Гриньку и Смоляка, чёрного вихрастого пацана, что вечно при нём.

— Наваливайся! — командовал Некрас. — На рычаг всем телом, а не руками! Руками к вечеру отвалитесь!

— Мы жилистые! — пыхтел Гринька.

— Жилистые… Дуй давай.

Микула поглядывал на них искоса и буркнул Архипу:

— Толковые. Не ноют.

— С паперти которые — те не ноют, — сказал Архип. — Они своё отныли.

Горн ревел. Пакет сидел в углях и наливался цветом. Микула присыпал стык песком, поглядел, дождался, пока по железу побегут первые искры, и рявкнул:

— Пошла!

Клещами выхватил пакет на наковальню, и они с Архипом начали.

Били в четыре руки, кувалдами, в лад. Микула задавал удар, Архип подхватывал, и по распадку пошёл двойной звон. Искры летели снопом. Пот заливал глаза, и они утирались плечом на замахе, не бросая молота. Некрас стоял наготове с клещами и подавал, куда покажут, без единого слова.

Полосы под ударами садились друг в друга. Пакет темнел на глазах — и его гнали обратно в горн, и всё начиналось снова.

Я стоял с пацанами и помогал с мехами. Дела мне там не было, руки не те. Но уйти сразу не мог: смотрел, как из вороха полос под ударами родится один брусок, и думал, что с этого куска и начнётся вся моя война.

Хвощ подобрался ближе к наковальне и сидел, не сводя глаз. Прон рядом с ним считал удары себе под нос.

— Кормчий, — сказал Хвощ, не поворачивая головы. — Долго так?

— Пока не сварится в один кусок. Потом прошивать будут, это дольше.

— А после прошивки — стрелять?

— После прошивки — ступеньку точить, затравку сверлить, полосы ковать, обручи ковать. Потом собирать. Ты, Хвощ, терпи. Такие вещи с наскока не делаются.

— Да я терплю, — сказал он. — Мне терпеть не привыкать.

К вечеру брусок был сварен. Микула отвалился от наковальни, шатнулся к бадье, сунул туда голову и вынырнул, отфыркиваясь, как конь.

— Всё, — сипло сказал он. — Руки не мои. Завтра прошивать начнём.

Архип сел прямо на землю, привалился спиной к чурбаку и разглядывал свои ладони.

— Кормчий, — позвал он. — Я тебе одно вперёд скажу, чтоб ты после не серчал. Мы такого сроду не ковали. Может выйти, что первая болванка уйдёт в брак. Прошивень уведёт вбок, или трещина пойдёт по шву. Ты имей в виду.

— Имею. Железа хватит.

— С третьего выйдет, — сказал Микула, вытирая бороду. — С первого, может, и нет, а с третьего выйдет.

Он поглядел на остывающий брусок. Тот ещё держал в себе вишнёвый свет, и в сумерках казалось, что железо дышит.

— Слышь, Кормчий, — сказал кузнец тише. — А ведь ежели она выстрелит — я эти штуки до самой смерти ковать буду.

— Выстрелит.

— То-то и оно, — вздохнул Микула. — Оттого и говорю.

* * *

Я тут решил возродить группу ВКонтакте для тех, кто не может зайти в телегу. Там буду выкладывать всякое разное видео, музыку, картинки и иногда рассказы: https://vk.ru/club203588870

Велком!:)

Глава 24

Над тёмной водою сгущается мгла, ватага ушкуйников в ночь отошла.

У узкого, тихого,