Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— От кого? — тихо спросил Мирон, хотя, кажется, уже понял.

— От Глеба.

Костёр стрельнул искрами в наступившую тишину.

Бурилом поставил жбан на землю.

— Ну-ка ещё раз, — сказал он с гнетущим спокойствием. — Ты. Пообещал. Воевать. С князем.

— Пообещал.

Тут его и прорвало.

— Ты в уме ли⁈ — Атаман поднялся, и от его роста костёр будто присел. — С князем! У него дружина, у него гридь в железе, у него заставы по всей реке! Изяславу мы флот пожгли — так спящим, ночью, крадучись, и то чудом ушли! А ты в открытую воевать взялся⁈ На заставе тебя крючьями за борт да топором по темени! Всех положишь — и войско своё оборванное, и баб!

— Не положу, — сказал я.

— А как⁈ — рявкнул он. — Ты мне не «не положу», ты мне прямо скажи — как⁈

Мужики молчали, глядя то на меня, то на Атамана. И Корч подался вперёд — ему это было важнее всех, потому что лесные от князей три поколения по чащам таятся, а тут сосед войну сулит.

— Скажу, — ответил я. — Только сперва про другое поговорим. Мне нужен Микула и Дубина. Будем с ними делать новую штуковину убойную. Она-то нам и поможет Глеба подвинуть.

Стало тихо, а потом Микула поднял голову от своей полосы, и состроил такую скорбную рожу, что Дарья прыснула.

— Опять? — сказал кузнец. — Опять, Кормчий, задумки твои⁈

— Опять.

— Да я после твоих самострелов месяц разогнуться не мог! — Микула хлопнул полосой по колену. — Ты хоть помнишь, чего требовал? Дугу ему выгни, да чтоб калёная, да чтоб не лопнула, да чтоб все одинаковые!

— И вышли хороши, — сказал я.

— Хороши! — Микула аж задохнулся. — Кто ж спорит, что хороши! Я не про то! Я про то, что ты человека загонишь и не заметишь!

— Кормчий, а я дома строить должен! — вскинулся Дубина. — У меня срубов пять начатых, у меня баня одна на четыре сотни рыл! Мне теперь ещё две сотни народу расселять — они ж в землю зароются, как кроты, а зима придёт! Ты меня куда тащишь?

— Туда, где ты нужнее.

— Я тут нужнее!

— Дубина. — Я поглядел на него. — Дома нужны, спору нет. Только дома те и без твоих рук построят. Не нужно тебе там постоянно быть. Вы поймите одно — Глеб реку забрал под себя. Мы теперь в город вообще ходить не сможем. Понимаете, нет? Все, отторговались.

Дубина открыл рот — и закрыл. И тут подал голос Щукарь.

— А я так скажу, — заворчал он, ни к кому не обращаясь. — Как Кормчий чего задумает, так у людей после того спина не разгибается. Сверлил кто дыры в добром борту? А⁈ Швертами меня попрекали, а я говорил — не выйдет! А ещё этот, как его… кливер! Тьфу!

— И как, дед? — невинно спросил я. — Не вышло?

— Вышло! — с обидой рявкнул Щукарь. — Оттого и обидно, что вышло!

Ватага грохнула. Гнус повалился на Рыжего, Дубина хрюкал, Дарья хохотала в голос, и даже Волк оскалился.

— Ну а раз вышло, — сказал я, отсмеявшись, — то ты, Щукарь, тоже готовься. Работа тебе будет.

Старик подобрался, как кот при виде палки.

— Какая ещё работа?

— Учан помнишь наш? Корыто плоскодонное.

— Ну.

— Резать будем.

Щукарь встал, обошёл костёр — и уставился на меня сверху.

— Ты. Учан. Резать. — раздельно проговорил он. — Кормчий, ты дитё малое, что ли? Он же цельный! Он справный! У него матица дубовая, ей сносу нет! Что ты в нём резать удумал, ирод⁈

— Крепи поставим, а ещё борта нарастим и щиты навесим.

— Крепи⁈ — взвыл Щукарь. — Какие крепи⁈ Подо что крепи⁈

— Скажу — не поверишь.

— А ты скажи!

— Не скажу. Точнее завтра скажу, если Бурилом добро даст.

Щукарь всплеснул руками, воззвал к небу, помянул лешего, водяного и мать мою, которой не знает, обошёл костёр по второму разу и сел обратно, бормоча:

— Крепи ему… Матицу мне не тронь, слышишь⁈ Матицу тронешь — сам поплывёшь, безо всякого учана!

— Матицу не трону, — пообещал я. — Матица — святое.

— То-то же.

Смех улёгся и тогда я сказал то, за чем всё и заводилось.

— Теперь по делу. Микула, Дубина, Щукарь. Работать будем отдельно от всех. Что делаем — знать нельзя никому. — Я обвёл круг глазами. — Остальным о том что мы строим знать тоже не надо. Не скажу все равно.

— Это как — не скажешь? — Бурилом опустился обратно на чурбак, и голос его стал тихим. Тихий Бурилом хуже орущего. — Кормчий, ты меня, часом, не забыл? Я тут атаман. Ты меня на войну с князем подписал, людей моих под топор ставишь — и мне же не скажешь, чем воевать станем?

— Не скажу, Атаман.

— С чего вдруг?

— С того, что такое оружие стоит дороже всего нашего серебра. Любой князь за него полжизни отдаст, а за меньшее людей на дыбу вешают. Знают трое мастеров, знаю я, знает ещё горстка, которую я в дело поставлю. Больше — никто. Не потому, что я тебе не верю. Чем меньше знающих, тем дольше секрет живёт.

Бурилом смотрел на меня из-под бровей. Долго смотрел.

— И что мне с того? Верить тебе на слово?

— Нет. — Я качнул головой. — Мы сделаем иначе. Сперва я его сделаю. Потом покажу — тебе первому, до всякой войны. Поглядишь своими глазами на это оружие и решишь сам воевать нам или слово назад забрать. Не сработает — я первый скажу боярам, что уговор разрываем. Тебя обманывать не стану, Атаман. Ты меня знаешь.

Полено в костре треснуло.

— Знаю, — сказал наконец Бурилом. — Оттого и терплю. — Он поглядел на мастеров. — Микула, Дубина, Щукарь. Отдаю вас Кормчему. Работайте. Спрашивать не буду.

И тогда заговорил Корч.

— Складно вы тут рядитесь, — сказал он. — Оружие, война, князь. А я про своё спрошу, Кормчий. Мы в лесу третье поколение живём тем, что про нас не знает никто. Вы вон и то на нас случайно набрели.

— Было дело, — согласился я.

— То-то и оно. А теперь рядом с нами город встаёт, и город этот на князя войной идёт. Возьмёшь ты Глеба за живое — он сюда придёт. И пойдёт он не по воде одной, он и лес прочешет. А в лесу мы. Нас-то за что жечь?

Он замолчал и стоял, глядя на меня через костёр.

— Не за что, — сказал я. — Ты прав, Корч. Начнётся война — вам тоже прилетит, хотите вы того