Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Добрый вес, — сказал он, затягивая кошель. — С тобой, старшой, дела вести можно. Не всякий купец так платит — иной норовит стёртой монетой сунуть, а то и оловом.

— Господин слово держит, — сказал я. — Оттого и жив до сих пор.

— Оно так, оно так… — Десятник спрятал кошель за пазуху, поближе к телу. Помолчал, глядя на меня, и что-то в его роже поменялось. Весёлость сошла. — Слышь, старшой. Скажу тебе кое-что. Задаром скажу, потому как ты мне глянулся, а такое со мной редко.

Я ждал.

— Не ходи этой рекой часто. — Он сказал это тихо, чтобы не слышали его же гридни. — Нынче вы прошли, потому что серебро решает. Пока решает. А только идёт слух — Глеб лютует. Наверху что-то варится, старшой. Нам уже наказ спущен: через пол месяца всякий караван — под полный досмотр, до днища, и никаких «своих». Заставы новые ставят, людей шлют — я таких морд наглых, как эти новые, отродясь не видал, а уж я-то навидался. От железа на реке скоро станет тесно. — Он глянул мне в глаза. — Понял меня? Успевай ходить, покуда ходится. А лучше — сиди там, откуда пришёл, и не высовывайся.

— Понял, — сказал я. — Благодарствую, десятник. Совет дорогого стоит.

— Стоит, — согласился он. — Да с тебя уже взято. — И заржал, довольный, снова весёлый. — Ну, бывай, старшой! Даст бог — свидимся. А не даст — оно, может, и к лучшему!

Он махнул своим. Струг оттолкнулся, развернулся поперёк течения и пошёл вверх, против воды, — домой, к своей заставе, пропивать заработанное. Плеск вёсел долетал ещё долго, потом стих за поворотом.

Я не спешил. Держал караван на малом ходу вдоль Горелого острова и слушал реку. Ладонь на потеси, вода разворачивалась вокруг на все стороны. Вокруг было пусто. Ни корпуса на воде, ни движения у берегов. Дар молчал, и только тогда, отсчитав ещё с полверсты, я навалился на потесь.

Караван покатился влево. Большая река с её заставами, прапорами и наглыми мордами осталась там, позади, будто дверь затворили.

Вот и наша вода. Отсюда до Хлынова чужих глаз не будет.

— Рогожи долой! — скомандовал я, и команда покатилась по каравану.

Рогожи полетели прочь — и караван выдохнул. Мужики стягивали мокрые рубахи, подставляя спины ветру. Улита крестилась размашисто, в пояс кланяясь куда-то — не то небу, не то реке. Кто-то засмеялся, дурным счастливым смехом, и смех покатился по насадам, цепляя всех подряд, — так смеются живые, когда до них доходит, что живые.

Хвощ на своих мешках соломинку изо рта вынул и убрал самострел под рогожу. На меня глянул, кивнул. За всю дорогу он так и просидел на этих мешках — будто к железу под ним прирос.

— Кормчий! — Гнус сдирал с себя чалму и хохотал. — Всё, что ли⁈ Отмучились⁈ Можно я эту тряпку в воду выкину, а⁈ Она мне уже ночами снится!

— Не вздумай. Чалма казённая, ещё послужит.

— Всю жизнь так, — застонал Гнус, наматывая чалму на кулак. — Всю жизнь! Только отмучаешься — а оно, оказывается, казённое и ещё послужит!

Карасик рядом с ним ржал, катаясь по тюкам. Бес у борта улыбался одними глазами. Я стоял у потеси, вёл караван в глубь протоки и слушал за спиной этот гвалт, от которого с ивняка поднялись утки.

А в голове уже сидел десятников подарок и точил своё. Полный досмотр, до днища. Новые заставы, новые люди. Наверху что-то варится.

Пусть варится. Скоро мы к их каше свое добавим. Так добавим, что всем тошно станет.

Глава 22

Вода в нашем рукаве шла спокойная, разлившаяся, берега раздались, и после большой реки с её заставами дорога казалась праздником. Насады выровнялись, гребли ровно, и по каравану снова пошла жизнь.

Гнус избавился наконец от чалмы, отмок душой и травил байки на весь струг:

— … а гридень-то мне и кланяется! Мне! Я лежу, рука на перевязи, рожа кислая — а он кланяется и лекаря советует! У Рыбных ворот, говорит, добрый лекарь! Вот скажи, Карасик, есть во мне купеческая стать?

— Есть, дядька Гнус. Пузо только тряпичное.

— Пузо — дело наживное! Главное — прищур!

Бес сидел у борта и строгал лучину, руки занять. В разговор не лез, но по глазам было видно, что слушает и посмеивается.

А на другой день нам открылась Прорва.

Она распахнулась во всю ширь и привычно крутила воронки. То вода шла горбом против всякого смысла, дальше два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью, будто река дралась сама с собой. Гул от неё шёл мощный.

На насадах притихли. Молитва пошла шёпотом по всем четырём палубам разом.

— Господи-и… — тонко завыла какая-то баба. — Да куда ж это нас…

— Цыц! — гаркнул с кормы Брага. — Воду не гневи! Тут наша дорога есть, дедами вашими не хоженная, зато нами разобранная! Сиди и держись, кому сказано!

Ход через Прорву был один — вдоль берега, узкой полосой смирной воды, где мы когда-то канатами и воротами растащили вековой залом. И недалеко от этого хода, как я и ждал, сидел дозор.

Лесные стерегли свои ворота крепко. Наш струг они знали и ждали назад. Только ждали они струг, а не четыре насада следом.

От берега оттолкнулась долблёнка. Я узнал гребца по вихрам. Это был Сорока. К борту он подошёл с открытым ртом.

— Кормчий… — Сорока перевёл взгляд со струга на насады, с насадов на людей, а потом на скотину. — Это… это чьё всё?

— Наше, Сорока. Здорово. Корч где?

— На стану, тут ниже… — Он всё не мог собрать глаза в кучу. — Это что ж, вы всё это из города приволокли? Людей-то сколько…

— Дуй за Корчем, скажи, что Кормчий вернулся, разговор есть. Мы малым ходом вдоль берега пойдём — пусть выходит к проходу.

Сороку как ветром снесло.

Корч ждал нас у самого прохода — стоял на берегу, опершись на посох. За спиной его топтались двое лесных с луками. Старейшина глядел, как насады один за другим вползают на тихую полосу, и лицо у него было хмурое.

Я подвёл струг к берегу и спрыгнул.

— Здрав будь, Корч.

— И ты будь здрав, Кормчий. — Руки он не спешил подавать. Посох качнулся в сторону каравана. — За солью, стало быть, сходили. За железом. А это что? Уговор промеж нас был про ватагу. Про столько ртов уговора не было. Этакая