Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Волк думал. Долго думал, глядя, как Улита уже строит своих у сходней и как Настёна лезет на корму к козам.

— Не надо, — признал он наконец. — Но с боярами ты про баб не договаривался. Харч считан.

— Десять — двадцать женщин при двух сотнях мужиков харча не объедят, — сказал я. — А наварят, напрядут и нашьют на всех. Ты у любого женатого спроси. Я ж прикинул. С ними у нас в Хлынове мужиков и женщин почти поровну будет.

— Я неженатый.

— Оно и видно.

— Да ты сам такой же! — рыкнул он с усмешкой. — А судишь словно мужик в летах! Тьфу на тебя!

Волк хмыкнул, плюнул и пошёл к сходням — орать на грузчиков. А я остался стоять, глядя на свой табор. Мужики, бабы, детвора, козы, увечные канониры, поп-расстрига, дед-гончар. Ноев ковчег, а не военный набор.

Завтра с рассветом — отчаливаем. И вести весь этот ковчег через Глебовы заставы предстояло мне.

* * *

Отчалили с рассветом, в туман — я нарочно ждал его, туман на реке лучший попутчик тому, кому лишние глаза ни к чему.

Провожал нас Радко, который остался тут в выделенном нам боярами тереме. Я оставил ему деньги и наказал капиталл множить. Он теперь наши глаза и уши в Устье. С Греком тоже попрощался еще с вечера. Дед радовался как ребенок огромному заказу и уже ждал нас обратно с мылом.

Караван вытянулся по воде цепью. Впереди наш струг — при нём я у потеси, Гнус в полном касимовом облачении, Карасик при господине. За нами, тяжело переваливаясь, ползли четыре насада, осевшие так, что от воды до набоев оставалась ладонь. Замыкал цепь дощаник с Вороном — глядеть назад, не сядет ли кто на хвост.

Насады были зрелищем. Палубы забиты людом от борта до борта. Голытьба сидела вповалку, семьями, под рогожными навесами, которые повесили от солнца и от дождя. Между людьми узлы, короба, клети. На корме первого насада орали козы, на втором визжали поросята, куры квохтали отовсюду. Не военный караван — плавучая слобода. А вдоль бортов, поверх всей этой жизни, недвижно стояла Чёрная гридь. С воды картина читалась сразу: гонят живой товар, чёрные при нём конвоем. Кто увидит — отвернётся. Чужой товар, чужое дело.

На это и был расчёт.

Кормчих на насады я поставил своих. Ворона снял с дощаника на самый тяжёлый, на остальные — Брагу, Рыжего и Клеща. Бояре совали своих людей при судах, я отказал наотрез. Каравану идти в Прорву, тайным ходом, которого ни одна чужая душа знать не должна, — а боярский человек это чужая душа и есть, чья бы печать его ни прислала. Насады взяли, людей вернули. Гордята покривился, но спорить не стал. Ему что, лишь бы суда назад вернули.

Своим кормчим наука была простая, я её вбил ещё на пристани. Идти в мой след, шаг в шаг, и не думать. Думать за всех буду я.

Река несла нас вниз, но гружёный насад по течению сам не идёт — его вести надо, не то расползётся караван по всему плёсу да пересчитает днищами все мели. Я держал ладонь на потеси, и Дар разворачивал воду, в которой я ловил попутные струи. Река не течёт ровно, она вьётся жгутами. У яра стрежень бьёт в полную силу, за мысом отбойная струя, на повороте суводь крутит воду назад. Кто этого не видит — правит серединой и ползёт. Я вёл караван со струи на струю, с жгута на жгут, и мы шли ходом, какого гружёным насадам иметь не положено.

— Пошто он к самому яру жмётся? — долетел в первый день с насада Браги, чей-то голос из новеньких. — Середина ж чище!

— Серединой к ночи дойдёшь, — отозвался Брага. — Знай в след ему иди. Кормчий воду насквозь видит, потому у него и прозвание такое.

— Как это — насквозь?

— А вот так. Ты греби, паря. Приглядишься — поймёшь.

На вёслах сидела голытьба — это я решил ещё на погрузке. Толпа здоровых мужиков балластом не поедут. По течению грести — не жилы рвать, самая наука для новичка. Держи ход, слушай потесь, на перекате табань, у поворота подрабатывай. Волк разбил всех по сменам, и на насадах заворочались вёсла — поначалу вразнобой, с матюками.

— И-и — раз! — орал Лыко, отбивая ритм черенком по борту. — Куда лопату суёшь⁈ Вместе! Все вместе, обормоты! И-и — раз!

К вечеру первого дня гребли сносно. К вечеру второго — почти ровно, и смены уже сами шли к вёслам, не дожидаясь окрика. Мужики, прозябавшие кто как, разглядывали свои мозоли с удивлением и чем-то похожим на гордость, потому что настоящая общая работа. С потом, ломотой — и с горячей кашей, которую Улита с бабами наваривала дважды в день. Черпак шёл по рукам, миски плыли над головами, и по каравану катилось: «Горячее!» — с таким счастьем в голосах, будто серебро раздавали. Половина этого народа горячего не видала неделями.

У мачты первого насада своим углом держались увечные. Хвощ восседал на мешках с зерном, под которыми — про то знали только он да его десяток — лежало полосовое железо на будущие стволы. Лучшей охраны секрету я бы не выдумал. Мимо Хвощова взгляда и мышь не проползала.

— Как народ? — спросил я его на привале.

— Смирный. Днём тихо, а к ночи наслушаешься: кто плачет во сне, кто зубами скрипит. Битый народ, Кормчий. Дай ему месяц отъесться — тогда и видно станет, кто чего стоит.

— Отъедятся. Деваться все равно некуда.

Гринькина орава несла службу, какую сама себе выдумала. Пацаны рассыпались по насадам и знали всё. Кто занемог, у кого узел спёрли, где дед-гончар сказки сказывает, а где мужики в кости играют на завтрашнюю кашу — про кости я велел Волку прекратить, пока до ножей не дошло. Сёмка-свистун сидел дозорным на носу нашего струга и пыжился так, что чуть не лопался.

На третий день вольная вода кончилась.

Я почуял это раньше, чем увидел — река впереди задробилась. Русло расходилось, дно вспухало песчаными языками, и сквозь всю эту гребёнку шёл один ход для гружёного судна — узкий стрежень под правым берегом саженей семь шириной. Игольное ушко, в которое предстояло продеть весь мой ковчег.

И в ушке стояла нитка.

Два