Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

встретился к вечеру — береговая застава на мысу, вышка да пяток лодок у мостков. Оттуда замахали, кто-то побежал к лодкам. Наш десятник вылез на нос своего струга и заорал через воду, наливаясь важностью:

— Куды засуетились! Свои! Караван мой, досмотрен, мыто взято! Веду до Горелого!

С берега проорали что-то в ответ. Я разобрал только «жирный» и «делиться надо». Десятник в ответ показал такое коленце из трёх слов, что под рогожами у меня захрюкали, а Улита, слышал я, зашипела на своих. Цыц, мол, рабы так не ржут.

Лодки от мостков не отошли. Стражники стояли на берегу, провожали караван взглядами и сплёвывали — от зависти. Чужая добыча.

— Работает, — тихо сказал Бес рядом. В голосе его было удивление пополам с уважением.

— Работает, — согласился я. — Волк с волками договорился, овцам бояться нечего.

— А мы тут кто?

— А мы тут пастухи, Бес. Только волки об этом знать не должны.

К ночи встали на стоянку — десятник выбрал место сам, у пологого берега, где его люди, видать, стояли не раз. Костры он развёл в стороне от нас, шагов за сто, и оттуда скоро понесло дымом и жареной рыбой. Ну и гогот вскоре пошёл. Гуляли. Серебро ещё не получено, а уже пропивалось — вперёд, в счёт будущего.

У нас гуляний не было. Табор сошёл на берег размять ноги, развели костры под котлы, Улита гоняла своих вполголоса. Волк расставил чёрных постами вокруг стоянки — снаружи это выглядело как охрана товара, по сути и было охраной, только стерегли мы не от побега, а от гостей.

Гости пожаловали за полночь.

Я не спал — сидел у крайнего костра, когда со стороны глебовских донеслись голоса. Двое шли вдоль воды к нашему табору, и шли той особой походкой, которую ни с чем не спутаешь. Враскачку пёрли, с песней без слов, сытые и налитые. Подошли к насаду, где под навесом спали женщины с детьми. Остановились.

— Гля, Митяй, — сказал один громко, не таясь. — А товар-то у купца разный. Вон какая беленькая спит. Пощупать бы товар, а? Мы аккуратно, не помнём.

Настёна — это была она — проснулась и села, прижав к себе платок. Второй уже взялся рукой за борт насада, примеряясь лезть.

Я неспеша поднялся от костра — спешка тут была бы хуже всего. Если из-под навеса сейчас полезут наши мужики заступаться, вся легенда рухнет, потому что рабы за девок не вступаются, рабы лежат и молчат. По теням у навеса я видел — уже не лежат. Уже приподнялись, и кто-то нашаривал в темноте что потяжелее.

Я успел первым.

Взял того, что лез, за шиворот и за пояс, снял с борта, как снимают нашкодившего кота с забора, и отправил в реку. Плюхнуло знатно. Второй развернулся, вскинул кулаки — и встал, потому что разглядел, кто перед ним.

— Ты чего, старшой… — забормотал он. — Мы ж поглядеть только…

— Товар порченый в цене падает, — сказал я скучно. — Девка мятая — убыток господину. Убыток господина — из вашей платы. Хочешь щупать — щупай, серебром доплатишь. Нет серебра — ступай к своим кострам, покуда цел.

Из воды, отфыркиваясь, лез первый. Хмель из него вышел вместе с теплом, зубы уже стучали. На шум от глебовских костров подошёл десятник — глянул на мокрого, на меня, на насад. Понял всё сразу.

— Мои? — спросил он.

— Твои.

— Ясно. — Он развернулся к своим и без замаха врезал мокрому в ухо. Тот сел обратно в воду. — Я вам, песьи дети, что говорил про чужой товар⁈ Ежели купец за порчу с моего кошеля вычтет — я с вас шкурами возьму! Пшли к кострам, оба!

Погнал их пинками и на ходу обернулся ко мне:

— Не серчай, старшой. Дурни молодые, налились. Товар-то цел?

— Цел.

— Ну и ладно. У строгого хозяина и товар цел, и слуги живы. — Он хохотнул своей мудрости и пошёл к кострам, вправляя по дороге ещё один подзатыльник.

Я вернулся к нашим. У навеса уже сидела Улита — обняла Настёну, гладила по голове, как маленькую. Через борт на меня глядели из темноты мужичьи глаза, много глаз. Я нашёл среди них те, что были злее прочих, — молодой гребец из новеньких, всё ещё сжимал в руке весло.

— Положи, — сказал я ему тихо. — И запомните все. Если сунулся бы ты — к утру мы бы тут все легли, и бабы, и дети. Ваша злость мне ещё пригодится. Донесите её до места целой.

Весло легло на палубу. Глаза из темноты глядели ещё долго, но уже без злобы.

Утром снялись рано. Десятник был свеж, будто не гулял, — крепкая порода. Дорога покатилась дальше. Встретился ещё пост, ещё, и всюду одно — «Свои! Моя добыча!», плевки с берега, чистая вода впереди. К полудню второго дня десятник от скуки притёрся стругом к нашему борту.

— Слышь, старшой, — начал он, свесившись через борт. — А спрошу, не серчай. Где ж таких, как ты, делают? Гридь твоя стоит — не дышит, сутками стоит. Наши так не могут, наши через час чесаться начинают. Выучка-то откуда?

— Оттуда, где за чесание убивают, — сказал я.

— Это где ж такое?

— Далеко. Тебе туда не надо.

— Да уж наверно. — Он поскрёб щетину. — А Касим твой чем торгует, что охрану эдакую держит? Людишками?

— Всем, что приносит серебро. А охрану держит, потому что врагов у него больше, чем товару.

— Богатый, стало быть, — с уважением заключил десятник. — У бедного и врагов-то нет, кому он нужен… Ладно, старшой, не буду лезть. Одно скажу: чисто работаешь. Наши бы уже передрались, перепились и товар попортили. А у тебя порядок. Люблю порядок.

— Оно и видно, — сказал я, и он заржал, довольный, приняв за похвалу.

Отвалил к своим и до самого вечера горланил песни.

Горелый остров показался на третье утро. Чёрный горб посреди реки. Давний пожар выжег его дотла, до самой земли, и с тех пор ничего на нём не росло. Мёртвые стволы торчали над водой, как пальцы из могилы. Даже птицы над ним не кружили.

— Место-то какое поганое, — пробормотал Бес, глядя туда. — С чего горел-то?

— Кто ж его знает. Молния, может, а может, и люди постарались.

— То-то и оно, что люди. — Бес поёжился. — Чую, тут и без нас грехов накопано.

Сопровождающий струг сбавил ход, притёрся к нашему борту. Десятник стоял у борта уже собранный, деловой — гулянка кончилась, пришло время расчёта. Я кивнул Бесу. Тот поднёс кошель.

Десятник принял, взвесил на ладони. Распустил гайтан, заглянул,