Кровь Десяти - Рия Райд

– Хватит, – прервал Андрей, обернувшись к Эйлер и полностью загородив ее от Диспенсера. На его лице отразилась мольба. – Что с тобой? Что происходит? – беззвучно спросили его губы.

– А на чьей стороне ты? – вмешалась Изабель. – На стороне той, что умерла полтора века назад, но каким-то необъяснимым образом сводит тебя с ума? Той, что убивает младенцев?! Что, ты не знала о том, что Анна Понтешен убила новорожденного сына Константина? – притворно удивилась Изабель. Ее звонкий голос резал воздух, как десяток брошенных ножей. – Это она не показала тебе в твоих видениях?

– Прекратите, – в ужасе произнес Алик.

– Какого еще сына? – опешила Мария.

– У Константина и Пенелопы Моранди был еще один сын. Варла Моранди рассказала об этом.

– Даже если это так, уверена, этому есть объяснение.

– Безусловно, Эйлер. Но искать его мы будем точно не в том безумном хаосе, что творится у тебя в голове, уж извини, – отрезал Питер.

– Вы об этом пожалеете, – безжизненным голосом заключила Мария. Она оглядела зал, пока ее потухшие глаза не остановились на Андрее. – Потому что, когда спохватитесь сделать хоть что-то, когда поймете, что я была права, ни у Конгресса, ни у Лиделиума не останется никаких шансов. Приятного аппетита, – пожелала она, окинув взглядом осколки треснувшей посуды и безжизненно улыбнувшись. – Макс подаст чай.

Глава 15. Предупреждение

Когда Мария покинула обеденный зал, а Андрей Деванширский мгновенно последовал за ней, Корнелия быстро потеряла к происходящему какой-либо интерес. Питер взорвался очередным всполохом саркастических комментариев, чем тут же вывел из себя Алика и Лукаса, Даниил окончательно потерялся в диалоге, а Кристиан Диспенсер, казалось, пребывал в такой ярости, что, не будь рядом младшей сестры и Изабель, наверняка бы не сдерживался в выражениях.

Корнелия не стала дожидаться, чем все закончится, и попросила операционку проводить ее в гостевые покои. Она бы немедленно отправилась на Кальсион, к которому уже успела привыкнуть за последние пару недель, но ни Андрей Деванширский, ни его друзья явно не собирались возвращаться туда раньше следующего утра.

Оставшиеся полдня она провела, не выходя из своей комнаты и отправляя многочисленные сообщения.

Одно за другим.

Она ничего не сообщала почти целую неделю и теперь едва успевала набирать текст.

«Мне пришлось рассказать о письмах. Деванширский и Брей не позволяют нам с Лукасом даже просто покидать Кальсион без их ведома, словно мы их ручные крысы. Даже если бы я скрыла их, рано или поздно он и Адлерберг все равно бы о них узнали…»

«Питер Адлерберг не верит мне. У него нет никаких доказательств, но, если бы были, уверена, он бы с радостью сдал меня Конгрессу. Сейчас он вынужден терпеть нас с Лукасом, потому что у него нет выбора, но, когда придет время, он не пощадит ни его, ни меня. Хотя иногда… иногда, когда он смотрит на меня, мне кажется, ему известно больше, чем он пытается показать».

«Я не знаю, что у него на уме. Вполне вероятно, он мечтает о моей смерти, но иногда… в редкие моменты мне кажется, он сам забывает об этом. Я знаю, ты скажешь – не стоило с ним сближаться. Не стоило ему позволять целовать себя на площади, даже несмотря на то, что это было необходимое притворство. Очередная игра. Поверь, у меня нет никаких иллюзий насчет Адлерберга и его истинных… потребностей. Но тот факт, что я не могу перестать думать об этом и о том дне, приводит меня в бешенство».

«Я ненавижу их всех. Деванширских, Адлербергов, Эйлер, Диспенсеров. Они используют нас с Лукасом, пока им выгодно, но, как только мы перестанем быть полезны, продадут за три гроша. Ни в Конгрессе, ни где-либо еще не осталось никого, кто бы вступился за нас. У Нозерфилдов нет друзей».

«С Эйлер творится что-то странное. Идиоты, они поняли это только сейчас. По мне, с ней с самого начала все было не так. Лукас, само собой, ее защищает. Ты знаешь его – если и не Конгресс, то однажды нас точно погубит его наивная глупость».

«Мне страшно. Мне чертовски, опустошающе страшно, сколько бы я ни убеждала Лукаса в обратном. Каждый день я говорю себе, что это – единственный способ спасти его и выжить, что у нас нет других вариантов. Но все чаще думаю о том, что у нас их не осталось совсем».

Корнелия не могла остановиться. Она писала, писала, писала, изливая все мысли, что мучили ее последние несколько дней, потеряв счет времени и набирая одно сообщение за другим. Она отправила с десяток писем и только тогда, наконец, почувствовала слабое облегчение. Когда она закончила, резиденцию Понтешен давно накрыли сумерки.

Корнелия подошла к окну и увидела, как за горизонтом постепенно меркнет последняя алеющая полоска света. Она совсем забыла об ужине, но снова собираться за столом и пересекаться с кем-либо – в особенности с Питером – у нее не было никакого желания. Наверное, стоило незаметно спуститься вниз, найти кого-то из прислуги и попросить принести еду сюда, подумала она, когда дверь в комнату шумно распахнулась и на пороге показалась высокая темная фигура.

В первый момент Корнелия подумала, что это Лукас, но брат никогда не врывался к ней без стука, а значит, вариант оставался только один.

– Мисс Нозерфилд, – в приглушенном голосе Питера Адлерберга Корнелия не смогла разобрать ни одной интонации.

Он прошел внутрь и остановился посреди помещения. В тусклом свете одной-единственной лампы линии его лица казались еще более грубыми и острыми, словно их высекли из камня. Широкие тени, гуляющие по стенам, тянулись к нему со всех углов, извивались и сползали на пол, как ручные змеи. Корнелия всегда удивлялась, как с почти двухметровым ростом Питеру удается быть таким изящным и элегантным – даже сейчас, когда ему абсолютно точно было плевать, как он выглядит с двухдневной щетиной, красными из-за недосыпа глазами и в мятой после ночного загула рубашке.

Она подумала, что надо бы выставить его вон, но вместо этого почему-то молча стояла и смотрела на то, как Питер без стука заходит в ее спальню, бесцеремонно оглядывает помещение и ее саму; на то, как тени тянутся к его лицу, на ровную, безупречную линию шеи, перетекающую в угловатый подбородок, на черные гладкие пряди, падающие на лоб. Она не знала,