Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Она посмотрела на фишки, потом на меня, потом на купца. Возвела глаза к люстре, к хрусталю, к самим небесам, явно спрашивая у них, почему этому пьяному дураку всё сходит с рук.

— Да делайте вы что хотите! — обречённо и зло махнула она рукой.

После чего с абсолютной, невозмутимой наглостью сгребла из моей кучи целую горсть золотых фишек.

— А я пойду и напьюсь! — отрезала Вика и, одарив меня свирепым взглядом, гордо поплыла к бару тратить мои же деньги.

Впрочем, дойти до стойки в гордом одиночестве ей не грозило. Там уже вовсю разворачивался отдельный, эпический по своим масштабам балаган, эпицентром которого выступала наша пернатая катастрофа.

— Братааааан!!! — перекрывая гул заведения, донеслось от дальней стены. — Тут столько всего наливают! Двадцать бутылок разных! Давай сюда!

Сизый стоял на барном табурете в полный свой полутораметровый рост, восторженно махал руками над головами испуганных посетителей и был совершенно счастлив. Бармен за его спиной стоял с мрачным видом и явно не знал, как справиться с этой ситуацией.

Я сгрёб оставшийся выигрыш, безжалостно утрамбовал фишки по карманам и переглянулся с Бердышевым. Размениваться на мелкие игры больше не имело смысла — кураж требовал продолжения, и мы не спеша поплелись к барной стойке, где Вика уже вовсю осваивала мои золотые.

Следующий час я провёл в режиме созерцательного угара: цедил из тяжелого стакана какую-то приторную дрянь со вкусом жжёного сахара, ощущал, как алкоголь мягко разглаживает извилины, и слушал Игната Бердышева. Купец разворачивал передо мной потроха Жаровска с той же упрямой, злой обстоятельностью, с какой деревенский мужик расковыривает на дворе телегу, показывая соседу, где именно та сгнила.

Начал он, разумеется, с гильдии. Точнее — с гильдейского двора, куда всякий заказ на именную работу в обязательном порядке заносится в большую книгу, а десятая часть цены тут же перекочевывала в гильдейский карман. И обойти эту систему было нереально, потому что мастер без патента в Жаровске — не мастер, а просто мужик.

И вот отсюда, доходчиво объяснил Бердышев, и выходило, что местные главы гильдий артефакторов и кузнецов в этом городе имели куда больше веса, чем комендант.

Это, кстати, до боли напоминало мне положение дел в Сечи. С Гнедичем там тоже особо никто не считался: совсем уж пустым местом комендант, конечно, не был и подпортить кровь мог кому угодно, но настоящей властью его в городе никто не считал. В Жаровске, судя по хмурому ворчанию Игната, всё строилось по той же схеме — силовой ресурс безвольно прогибался под денежный.

Покончив с местной иерархией, купец перешёл на личности и с явным наслаждением проехался по сынку гильдейского главы, некоему Эрасту. Игнат назвал его «породистой тварью, ничего самолично не добившейся в жизни». Он его так жёстко и ёмко охарактеризовал, что сразу становилось понятно: этот молодой мажор успел где-то перейти Бердышеву дорогу.

От личных обид разговор естественным образом перетёк к делам, и следующей по списку шла Оценочная палата — контора, которая штампует заключения о подлинности и истинной силе артефактов. Причём спорить с итоговой оценкой бессмысленно: лучшие оценщики города работают именно в палате, и последнее слово всегда за ними.

Вот тут я подобрался и навострил уши.

Потому что как работают оценщики, я не имел ни малейшего понятия. У меня-то всё просто: посмотрел — увидел. А вот на что способен такой же дар в чужих руках и каким образом эти люди зарабатывают им на хлеб, оставалось для меня полной загадкой.

Благо Бердышев охотно объяснил, что к чему, так как очень часто пересекался с ними по работе.

Людей с Оценкой в городе хватало, просто в основном это были маги с даром уровня «E» или «D». С таким рангом много не увидишь, потолок — это определить базовую подлинность предмета и прикинуть его примерную цену.

Настоящей силой в палате были двое специалистов рангом «B», что для Жаровска уже высшая лига. Старик Мозырь, который хоть и слепнет уже и в трех шагах путает людей, но вот вещи продолжает видеть насквозь. И некая дама, которая никогда не появляется на людях и чьё имя мало кто знает. Их Оценка пробивала предмет до самого основания. Они видели истинную суть вещи, ее скрытые свойства, наложенную магию, древнюю историю и даже иногда информацию о бывших владельцах.

Для остальных дар был скорее приятным подспорьем, не более. Работали они головой и памятью: при палате держали огромную библиотеку, куда десятилетиями заносили каждый сколько-нибудь известный артефакт, и оценщики знали эти записи наизусть. Школу определяли по манере шлифовки, мастера — по мелким привычкам в отделке, а век — по тому, как рисовали руну в позапрошлом столетии в столице и как её в те же годы клали за Уралом.

Это была нудная, но добросовестная работа, за которую отлично платили.

Оценщики работали честно, и не по доброте душевной, а потому что иначе в их деле было не выжить. На заключениях палаты держалась вся торговля Жаровска: купец платил за вещь ровно столько, сколько было написано. И стоило оценщику хоть раз попасться на лжи, и уже завтра его подпись не будет стоить ни гроша.

Именно поэтому они действовали куда хитрее.

Тут Бердышев велел бармену налить ещё, устроился на стойке поудобнее и принялся объяснять, как это устроено. Видно было, что объясняет он не в первый раз и что тема эта у него давно наболела.

Начиналось всё с того, что абсолютно точной оценки в природе не существует.

Ходовую вещь палата описывала одинаково у любого оценщика: тип артефакта, вложенная магия, ёмкость накопителя, сколько зарядов держит, сколько проработает до истощения, цена от и до, разброс в пару процентов. Заработать тут было сложно.

А вот с коллекционными редкостями всё было принципиально иначе, ведь заключение на такую вещь состояло из трёх строк, и каждая из них решала судьбу цены.

Первая строка — год изготовления.

Определяли его по манере работы: как собран артефакт, как сведён магический шов, насколько ровно уложены слои. Мастера учились у мастеров, приёмы передавались от учителя к ученику и менялись медленно, десятилетиями, так что вещь можно привязать разве что к полосе лет в тридцать-пятьдесят — где-то между концом одного столетия и началом следующего. И честный оценщик в этой полосе имеет полное право сомневаться, потому что точнее по одной манере не скажет никто.

А цена за эти тридцать лет могла подскочить чуть ли не