Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Он сидел чуть в стороне, целиком утонув в протёртом кожаном кресле и зажав сухими пальцами тяжелый набалдашник трости. Взгляд его слепых мутных глаз упирался куда-то в потолок, чуть выше стеклянных подвесок люстры. За всё время он даже не моргнул. Старик просто выключился из окружающего шума и переваривал собственные мысли.

— Вы только учтите, господин, — Мойша понизил голос до едва слышного шелеста и оглянулся на седьмой пустой табурет. — К этой компании из местных никто подходить не смеет. У них тут свой закрытый круг. Подойдёте и испортите им веселье — проход на завтрашний аукцион вам заказан навсегда. Они вам такую бумажку на входе выпишут, что вас завтра из города выкинут.

— Пофигу, — выдохнул я, сделав глоток из бокала. — Пошли.

— Как «пошли»? — Мойша аккуратно сделал шаг назад. — Вы это… вы идите, господин, вам по статусу можно. А Мойша человек маленький, ему ещё в этом городе жить как-то надо.

— Трус ты, Мойша, — констатировал я, поворачиваясь к нему.

— Я не трус, господин Морн, — ничуть не обиделся шулер и угодливо улыбнулся. — Я просто отлично улавливаю момент. И сейчас настала самая лучшая минута, чтобы свалить отсюда.

С этими словами он задом, не поворачиваясь к оценщикам спиной, отгрёб к ближайшей дубовой колонне и растворился в табачном дыму.

Ну и пусть валит.

Оставшиеся до угла шаги я прошёл не спеша, оценивая их загон с хозяйской наглостью.

Угол оценщиков был обустроен предельно просто, без лишней эстетики. Вдоль стены тянулся длинный, узкий и высокий прилавок из тёмного твёрдого дерева, затянутый потёртым сукном. За ним на высоких табуретах спиной к стене и лицом к залу ровным рядом сидели шестеро «игроков». Причём вид у каждого был такой, будто они тут единогласно решают чужие судьбы на страшном суде.

Правила этой угадайки были предельно простыми. Каждый из присутствующих выставлял на сукно какую-то свою редкую штуковину — из тех, что остальные в глаза не видели. Выложил, накрыл холстом и молчишь, пока остальные гадают. Прочие по очереди пытаются прочитать предмет своим Даром и говорят вслух, с чем именно имеют дело.

Когда все выскажутся, хозяин вещи сдёргивает лоскут и объявляет, кто попал в точку, а кто с треском провалился. Ни ставок, ни денежного банка, ни видимого выигрыша. Смысл казался исключительно спортивным: один получает год почёта и уважения среди своих, а неудачник получает год попрёков, насмешек и гордое звание худшего оценщика Жаровска.

Впрочем, я был абсолютно уверен, что весь этот цирк служил лишь удобной ширмой. Настоящие ставки тут делались совсем на другом уровне, просто о них никому из посторонних не рассказывали. Сам факт владения этой тайной наполнял местных знатоков такой спесью, будто они держали за яйца весь город.

Сейчас как раз шёл очередной круг их закрытой забавы.

Пафнутьев с важным видом положил сухую узловатую ладонь на чужую серебряную табакерку. Прижал, закрыл глаза и замер с таким глубокомысленным выражением лица, словно пытался на ощупь угадать, сколько именно грамм серебра в неё пожалел ювелир.

Остальные пятеро сидели без движения и молчали целую минуту. Бесконечно… долгую… минуту… Я даже ради чистого интереса начал считать про себя: раз-Пафнутьев, два-Пафнутьев… На сорока мысли от выпитого слегка вильнули в сторону, я сбился, плюнул на точность, начал заново с единицы и успел дойти до двадцати, прежде чем наступила развязка. Словом, Пафнутьев как-то слишком сильно тупил для такого уважаемого специалиста.

Наконец Пафнутьев открыл глаза и заговорил. Выдавал слова сухо, отрывисто, на их внутреннем оценщиковском жаргоне, понятном только своим. Соседи слушали его с молитвенным почтением, подавшись вперёд всем корпусом. В конце концов Пафнутьев был среди них старшим и самым авторитетным, и его слово обычно весило больше, чем мнение остальных пяти вместе взятых.

Пафнутьев закончил свою речь и с неторопливым достоинством убрал руку. Хозяин табакерки молча взял её со стола, перевернул, показал всем присутствующим скрытое клеймо на донышке и с тонкой, едва заметной ухмылкой сунул вещь обратно в карман.

Открыто смеяться над старшим никто из оценщиков, разумеется, не рискнул. Лица у всех мгновенно сделались постными и сочувственными, но в глазах вспыхнуло такое ядовитое, ликующее злорадство, что никакой переводчик мне не потребовался. Пафнутьев только что сел в лужу. И судя по тому, как коллеги торопливо прятали взгляды, припоминать ему эту неудачную попытку будут весь следующий год.

Правда, тихо и за глаза, потому что в лицо ему это точно никто не скажет.

Один лишь молоденький оценщик не удержал лицо и хихикнул, да ещё и громче, чем следовало из банального приличия. Открытого выговора не последовало, никто из мэтров даже не обернулся на его конфуз, но воздух вокруг парня мгновенно заледенел. Новичок тут же испугался собственной ненормальной смелости, сжался и вжал голову в плечи так суетливо, что его левое плечо практически подпёрло ухо.

Вот, значит, как у вас тут всё устроено.

Со стороны их занятие выглядело невероятно уныло. Но на деле за этим деревом шла жесткая, бескомпромиссная грызня за статус, в которой одна-единственная неверно названная деталь стоила авторитетному человеку целого года тихих насмешек за спиной.

И мне до зуда в кулаках, до глубокого внутреннего чеса захотелось прямо сейчас влезть в этот их тесный, самодовольный, наглухо закрытый круг и устроить там хороший, шумный погром.

Идти до прилавка оставалось всего шагов пять. За эти пять шагов я успел на ходу сочинить и со вкусом забраковать три разных вступительных фразы. Первая вышла слишком длинной и занудной, вторая получилась обидной, но совершенно непонятной для местных умов, а третья оказалась до того хороша и ядовита, что я решил приберечь её для какого-нибудь случая покрупнее. В итоге остановился на четвёртой, которую докручивал уже на последнем шаге.

Я подошёл вплотную, набрал полные лёгкие воздуха и… ничего не сказал, потому что меня попросту не заметили.

Сделали они это демонстративно, слаженно и с тем особым мастерством, которое нарабатывается годами. Шестеро продолжали переговариваться между собой, будто меня тут вообще не существовало.

Тогда я нагнулся и отчетливо постучал костяшкой указательного пальца по прилавку. Один раз, негромко, но так, чтобы звук пробил их чинный шёпот.

— Кон не закончен, — проговорил Коробьин, даже не соизволив повернуть головы в мою сторону или оторвать взгляд от стола. — Подождите.

Он выдержал ровно ту паузу, которая требовалась по правилам хорошего тона, и небрежно добавил:

— Или не ждите… Нам, в принципе, всё равно.

Остальные пятеро слаженно