Для тебя бессмертный III - Сим Симович

от каждого резкого движения. Город, еще недавно покорный и придавленный к земле волей нового лада, ныне дышал затаенной злобой и жирной, удушливой гарью, коя пробивалась сквозь морскую хлябь.

Спешился с седла на обледенелые плиты набережной.

Копыта вороного дестриэ смолкли, и тишина порта тотчас наполнилась иными звуками: далеким треском рушащихся балок и приглушенным ропотом черни в переулках. В ноздри ударил дух пепелища. То был не просто дым костров, на которых кнехты варили конину, а смрадный дух горелого человеческого мяса, смешанный с запахом обугленного пергамена. Великий поход, затеянный ради торжества чистого расчета, внезапно обернулся кровавой смутой.

Взору открылось зрелище печальное и грозное. Здание нового училища, колыбель будущих зодчих и лекарей, ныне пребывало в руинах. Белый мрамор, содранный с алтарей неаполитанских базилик, потемнел от жирной копоти. Окна мастерских, где отроки постигали тайны геометрии, зияли черными, обугленными пустотами. У подножия изувеченной колонны, чья капитель была разбита ядром, примостился Штарк.

Воевода выглядел скверно. Меховой плащ, подбитый медвежьей шкурой, был изорван в клочья, латный наплечник висел на одном ремне, а по лицу, теряясь в густой, заиндевевшей бороде, стекала струйка свежей крови. У ног соратника валялась сломанная алебарда — верное подспорье во многих сечах, ныне превратившееся в бесполезную щепу.

— Дорога — добрый труд, Крид, — прохрипел Штарк, с трудом размыкая спекшиеся губы. — Только зря гнали коней из-за перевала. Твои питомцы, коих мнил опорой грядущего величия, пустили красного петуха в собственное гнездо. Крамола свершилась тихая и расчетливая, точно по твоим учебникам. Двери казарм заперли на железные штыри, выточенные в нашей же кузне, а селитру подпалили в самом подклете. Многие отроки, что не пожелали примкнуть к татям, обратились в прах прямо в анатомическом покое.

Сделал шаг во чрево здания.

Внутри царило безмолвие, прерываемое лишь тихим осыпанием штукатурки и жалобным скрипом остывающих углей. Дым ел глаза, но древняя плоть, проклятая Одином тысячи лет назад, не знала слабости. Взор подметил детали: засовы не рубили топорами, их заклинили, искусно используя правила рычага. Бунт был задуман не как стихийный порыв черни, а как выверенное действие, плод тех самых знаний, что Крид вкладывал в головы учеников.

В глубине коридора, у заваленной обломками лестницы, ратники Штарка тащили пленника. Когда того вывели под бледный свет луны, Крид непроизвольно сощурился.

Перед взором предстал Джованни. Старший из отроков, чей ум был острее любого кинжала. Тот самый мальчишка, что первым разгадал тайну распределения веса в сводах. Ныне юноша пребывал в странном спокойствии. Лицо, серое от сажи, не дрогнуло, а пальцы по-прежнему сжимали медный циркуль — подарок самого бессмертного трикстера.

Подошёл к отроку.

Воздух между ними, казалось, превратился в прозрачный лед. Ратники инстинктивно попятились, чуя исходящую от Крида волну вековой, ледяной ярости.

— Зачем сие содеял, ученик? — вопрос был краток, словно удар мизерикордии под ребро.

Джованни поднял голову. В глазах отрока не было суеверного страха перед «демоном в латах». Там светился холодный, не замутненный чувствами расчет.

— Вы сами твердили нам, владыка, что мир сей — суть механизм, — голос юноши звучал ровно, почти поучительно. — Вы учили, что лишняя деталь, мешающая движению колес, должна быть отброшена ради блага всей машины. Мы приложили сии правила к вам самому.

— И к какому выводу пришли?

— Вы — та самая деталь, коя вносит смуту в идеальный чертеж, — Джованни слегка склонил голову набок, точно разглядывая насекомое. — Вы возвели тракт, по коему придет новый порядок. Но вы сами — часть старого хаоса. Вы бессмертны, непредсказуемы и вольны творить каприз в ущерб логике. В мире, основанном на цифре, не место переменной, кою невозможно исчислить. Пока вы дышите, всё здание империи будет зависеть от вашей прихоти. Сие нерачительно. Мы решили завершить дело без участия зодчего.

Усмешка исказила лицо Крида.

— Ты превзошел все мои чаяния, отрок. Ты единственный, кто воистину усвоил урок. Жаль лишь, что твоя математика не учла одного малого фактора.

— Какого же? — в голосе ученика впервые промелькнула тень сомнения.

— Того, что сей чертеж начертан моей кровью. А она не смывается ни известью, ни пламенем. Ибо строитель не просто деталь, он — тот самый цемент, что удерживает камни от распада.

Повернулся к Штарку. Воевода уже поднялся, тяжело опираясь на обломок алебарды. Из тени выплывали иные лики. Оставшиеся ученики. Те, кто не сгорел. В руках отроков блестели не мечи, а инструменты: тяжелые молоты, сверла, точильные камни. Мессина, выстроенная на расчете, внезапно ощетинилась против собственного творца.

— Штарк. Собери всех на площади. Всех, кто еще мыслит здраво и не ослеп от дыма.

— Желаешь учинить казнь? — Штарк сплюнул кровь, перемешанную с пеплом. — Сдастся мне, их сие не устрашит. Ты сам выжег в них страх перед небесами. Ныне они веруют лишь в металл.

— Смерть — это напрасная трата человеческого материала. У нас впереди проходка туннеля в горах, коя требует рук, знающих толк в камне.

Двинул к середине площади, где некогда возвышался алтарь собора святого Николая.

Холод сделался нестерпимым. Морозный пар от дыхания сотен людей заполнил пространство белой дымкой, напоминающей саван. Пленные чернецы, выведенные из лазаретов, жались к стенам, шепча молитвы. Они зрели в пожаре кару Господню. Крид же видел лишь изъян в проектировании.

— Внимайте мне! — Голос Виктора раскатился над площадью, отражаясь от мраморных стен училища. — Вы возомнили, что постигли законы мироздания. Решили, что мастер более не надобен инструменту. Сие логично. И зело… рачительно.

Сделал паузу, обводя взором ряды замерших подростков и суровых ратников.

— Джованни прав. Я — та величина, кою вам не исчислить. Но я же — тот фундамент, на коем вы стоите. Без моей воли вы — лишь кучка грамотных сирот в замерзающем, враждебном городе. Кто из вас готов взять на себя бремя расчета прочности следующего моста? Кто ведает, сколько извести надобно положить в раствор, дабы стены не рассыпались через десяток зим?

Тишина сделалась тяжелой, как свинец.

— Молчите? Ибо вы научились крушить преграды, но еще не осознали, как