Для тебя бессмертный III - Сим Симович

Направился к Джованни. Тяжелая ладонь в стальной перчатке легла на плечо отрока. Когти слегка прижались к ткани рубахи.

— Ты желал убрать «лишнюю деталь», Джованни. По сему — ты и возглавишь работы по восстановлению училища. Лично. Без моих чертежей и подсказок. Ежели к первому весеннему дождю свод анатомического театра рухнет — ты сам ляжешь в его основание, дабы укрепить кладку своей плотью. Сие будет справедливо. И зело… математически выверенно. Исправь ошибку, или стань ее искуплением.

Юноша вздрогнул. Маска спокойствия дала трещину, обнажив под собой обычного ребенка, на чьи плечи внезапно легла непосильная тяжесть абсолютной ответственности.

— А прочие? — едва слышно вопросил он.

— Прочие уйдут в горы. К туннелю. Там они на деле познают, что есть сопротивление камня и ярость стихии. Штарк обеспечит должный порядок.

Взор обратился к морю.

Галера папского легата, обгоревшая и полузатопленная после недавнего «чуда» баллист, по-прежнему покачивалась у причала. Там, в трюме, всё еще томились церковные крысы, ждавшие своего часа. Бессмертный разум Крида в миг выстроил новую цепь действий. Предательство учеников было досадным, но закономерным этапом. Инструмент начинал кусать руку мастера. Сие означало, что система жива и полна сил. Но руку, направившую этот инструмент, надлежало отсечь.

— Штарк. Ищи того, кто снабдил отроков огнивом и селитрой. Среди чернецов ли, или в купеческой гильдии. Найди и веди в подвал лазарета. Ученики — лишь орудие. Но воля, направившая их, должна быть истреблена под корень.

Отправился в сторону набережной.

Ветер рвал плащ, но Крид не чувствовал холода. Стужа была лишь внешней средой, фоном для непрерывной работы мысли. Мессина обязана была стать уроком не только для Сицилии, но и для него самого. Невозможно воздвигнуть идеальный мир, не учитывая порчу человеческого естества. Даже если сие естество ты пытаешься заменить зубчатым колесом.

Впереди занимался рассвет — серый, студеный, пахнущий дымом и известью. Поход на Палермо откладывался. Прежде надлежало вырезать язву внутри собственного войска.

— ВладыкаКрид! — один из десятников подбежал, волоча за собой перепуганного толстяка в купеческом кафтане. — Обнаружили на портовых складах. Сей тать продавал порошок селитры детям, якобы «для опытов».

— Для опытов? — Крид замер, не оборачиваясь. — Зело похвально. Тяга к знаниям должна поощряться.

Сделал хищный шаг к купцу.

Ледяной взор заставил толстяка обмочиться на месте. Вкус его страха был приторно-сладким, точно дешевое вино из опавших ягод.

— Завтра ты станешь частью великого опыта по изучению прочности мрамора, — негромко изрек бессмертный. — Мы проверим, сколько блоков вынесет человеческая хребтина, прежде чем позвоночник обратится в пыль. Отроки же будут вести записи. Сие есть важнейший урок по прикладной механике. Пусть увидят, как разрушается плоть под весом того, что она сама породила.

Мессина медленно погружалась в будничную суету созидания и казней. Топоры вновь застучали по дереву, но звуки те сделались более осторожными. Тень Виктора Крида накрыла город, став тяжелее любого камня.

Проклятие Одина не давало покоя, гнало вперед, заставляя править изъяны и перекраивать реальность до тех пор, пока та не станет совершенной. Или пока не обратится в пепел.

Шагнул во тьму восстанавливаемого училища. Впереди было много трудов. Математика требовала новых жертв, и Крид был готов их принести.

— Штарк! — голос разнесся под закопченными сводами. — Вели выдать Джованни инструмент и стражу. Пускай приступают к разбору завалов. Кровь на плитах не отмывать. Пускай служит напоминанием о том, что бывает, когда расчет оказывается неверен.

Отправился в кабинет, заваленный обгоревшими свитками.

Ничего. Память хранила каждый чертеж. Каждую цифру. Старый мир мог жечь пергамент, но он был бессилен против того, что высечено в бессмертном мозгу трикстера. Работа продолжалась. Сицилия еще не ведала, что настоящая осада только начинается. Осада самой души человеческой.

Глава 20

Рассвет над Мессиной занялся серым, неприветливым маревом, точно само небо не желало взирать на деяния рук человеческих. Стужа, пришедшая с пролива, сделалась колючей и злой, обращая дыхание в белые, хрусткие облака пара. Площадь перед остовом училища, еще вчера курившаяся жирным дымом пожарища, ныне была расчищена и посыпана свежей известью, коя слепила взор своим мертвенным блеском.

Шагнул на помост, сколоченный из обломков обгоревших стропил и церковных скамей.

Под кованым сапогом сухо хрустнула наледь. Внизу, затаив дыхание, замерли отроки — те самые ученики, чьи лики еще хранили следы сажи и недавнего безумия. В руках каждого были зажаты дощечки для записей и грифели. Лица детей, выбеленные морозом, напоминали маски из античных драм: в них не было ни капли жалости, лишь жадное, хищное любопытство, взращенное уроками Виктора Крида.

В центре помоста, на коленях, пребывал купец. Сей толстяк, некогда важный и спесивый в своем парчовом кафтане, ныне дрожал мелкой дрожью, а зубы его выстукивали дробь, более громкую, чем шум прибоя. Кафтан был сорван, обнажая дряблую, белую плоть, покрытую крупной гусиной кожей. На плечах купца покоилась широкая дубовая плаха, удерживаемая железными штырями.

— Внимайте, — голос Крида раскатился над площадью, лишенный всякого гнева, ровный и холодный, точно удар по наковальне. — Сегодняшний урок посвящен не морали, коею торгуют попы на папертях, но сопромату — науке о сопротивлении материалов. Мы изучим предел прочности человеческой хребтины под весом того самого мрамора, коим сей тать мечтал украсить свою лавку на вырученные от измены деньги.

Направился к краю площадки, указывая рукой на стопку ровных каменных блоков, лежавших поодаль.

— Джованни, — позвал бессмертный, и старший отрок, чей взор ныне был пуст и ясен, вышел вперед. — Кладите первый блок. Фиксируйте прогиб позвоночника. Мы должны ведать точно, на каком фунте кость обращается в прах. Ибо расчет — есть истина, а крик — лишь побочный шум.

Первый кусок мрамора с глухим стуком лег на плаху. Купец вскрикнул, прогибаясь под весом, и мольбы о пощаде посыпались из его рта, точно гнилой горох.

— Смилуйтесь,