Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински

пыталась связать себя, чтобы ее не видеть, но мои силы взяли надо мной верх. Знаки теперь появляются повсюду. В чайных листьях, в лепестках, в ряби моего стакана с водой, в тени, что крадется по стене, даже в молчании. И знаете, о чем они все время мне говорят? – Энн перевела взгляд на сестер, ее немигающие голубые глаза скользнули от одного зеркального отражения ее лица к другому. – Они говорят мне, что мы разлучимся, – произнесла она с оттенком окончательности, словно просто зачитывала последнюю строку особенно трагического романа. Будто страниц больше не осталось.

– Это неправда, – покачала головой Вайолет. – Должен быть способ.

– Мы просто недостаточно старались, – добавила Беатрикс. В ее сознании все еще пыталось сложиться воедино то, в чем сейчас призналась Энн, и из-за этого она едва обратила внимание на слова, сорвавшиеся с ее губ.

– Это первая правдивая вещь, которую вы сказали мне за эти месяцы, – сказала Энн. – Мы недостаточно старались. Я зайду даже дальше и скажу, что вы не старались совсем. Даже наоборот, кажется, вы хотите, чтобы проклятие вошло в полную силу.

– Не говори так! – воскликнула Вайолет, и голос ее стал хриплым от крика, который она пыталась сдержать.

– Почему нет? Не пора ли нам разобраться с этим? Вы знаете, о чем я только что подумала? Что магия зависит от нашей готовности сделать ее реальной. Она растет из того места внутри нас, где пылает страсть к ремеслу. А вы обе утратили свою волю. Вот почему вы были столь рассеянны. Не потому, что боялись проклятия, а потому, что вся ваша страсть к прорицанию иссякла. Она рождается уже не из любви, а из чувства долга и стала такой же рутинной, как подметание пола на кухне или мытье блюдец. Ваша магия знает разницу между страстью и долгом, даже если вы сами отказываетесь признать это вслух передо мной.

– Энн, мы не позволим этому произойти, – не унималась Беатрикс.

– Тогда отрицайте все! – закричала Энн, резко подавшись вперед в кресле и ткнув пальцем в сестер. – Отрицайте, что хотите уйти! Что вы любите что-то другое больше, чем магазин, больше, чем наше ремесло… – Она почти добавила «чем меня», но поняла, что не в состоянии произнести эти слова.

Но ее сестры почувствовали, что именно осталось невысказанным.

– Мы очень любим тебя, Энн! – воскликнула Вайолет. – Я люблю вас обеих как себя!

– Этого недостаточно. Больше нет, – вздохнула Энн, качая головой. – Не теперь, когда над нами властвует проклятие.

– Конечно, этого достаточно, – возразила Беатрикс. – Разве мы не сможем найти способ разрушить его? Следовать каждая своему пути и при этом оставаться рядом?

На этих словах атмосфера в комнате изменилась. Охваченная заботой и беспокойством, Беатрикс все-таки, сама того не желая, признала правду: она хотела оставить сестер и найти свою собственную дорогу. Дом почувствовал это, и все его окна почернели, словно он стал слишком уязвим, чтобы впустить даже слабый лунный свет.

– Наша мать этого хотела, – выдавила Энн. – Зачем же еще ей проклинать нас?

Воздух в комнате застыл, будто все трое пожелали, чтобы время остановилось.

– Жестоко говорить такое, – сказала Вайолет, и ее гнев наконец начал вскипать.

– Это правда! – крикнула Энн. – Селеста сказала Кэтрин, что секрет, который она выдала, принадлежал нашей матери. И когда Совет был здесь, они сообщили, что мамина Задача состояла в том, чтобы разделить нас. И что они верят – именно она наложила проклятие, запустившее все это.

– Но она любила нас, – прошептала Беатрикс.

– Ты можешь любить кого-то и все равно принять неизбежное. Она как никто это знала, – возразила Энн, думая о том, как их мать была предана отцу, несмотря на то что знала, что он слишком рано уйдет из жизни. Она всегда предвидела это на горизонте их будущего, и знание того, что она будет разлучена со своим возлюбленным, заставляло ее дорожить им еще больше. Но, возможно, именно та ее черта, что позволяла ей любить так сильно, и оказалась тем, что теперь душило ее собственных дочерей.

– Я в это не верю, – заявила Вайолет. – Должно быть другое объяснение, что-то, что мы не учли.

– Я тоже так думаю, – согласилась Беатрикс. – Это не имеет смысла. Мы все еще можем во всем разобраться, прежде чем станет слишком поздно.

– И где мы возьмем время? – вскипела Энн, вскакивая с кресла и прячась за ним в попытке защититься от своих сестер и всей той боли, что проникала в самую суть ее существа. – У нас его нет! Наступили холода, и вот-вот начнутся первые заморозки. А там и снег выпадет. Я чувствую это каждой косточкой.

– Мы все исправим, – настаивала Беатрикс, вцепившись в подлокотник диванчика как моряк, пытающийся провести лодку сквозь ужасный шторм.

Но Энн только слабо покачала головой, ее плечи поникли, словно ее тело смирилось с происходящим. Казалось, будто она использовала все слова, оставшиеся в ее теле, и в результате оно уменьшилось в размерах.

– Би права, – добавила Вайолет. – Должен быть способ, и мы найдем его за то время, что у нас осталось.

Энн взглянула на их лица, горящие желанием, суровые, но с затаенной надеждой, и захотела вызвать в памяти общие воспоминания, полные тепла, уюта и уверенности в завтрашнем дне. И, разумеется, там было из чего выбирать. Солнечные летние дни, когда они лениво лежали в саду, вдыхая аромат жимолости и бархатцев, смешавшийся со вкусом лавандового лимонада. Уютные февральские вечера в этой самой гостиной, наполненные цокотом спиц Вайолет и шелестом переворачиваемых страниц. И свежие осенние утра, когда они втроем собирались за кухонным столом и несколько мгновений просто наслаждались обществом друг друга за чашкой горячего сидра и яблочными булочками, пока день еще не успел начаться по-настоящему.

Но всякий раз, как проблески этих воспоминаний пытались подняться на поверхность, их затмевали небольшие, но болезненные трещины, которые постепенно разрывали их узы на протяжении последних нескольких месяцев. Энн вспомнила лицо Вайолет, которая так часто отворачивалась от нее к окну, где целый мир ждал, пока его исследуют. Затем последовали выдумки Беатрикс, позволявшие ей одновременно создавать собственных персонажей и защищать их от своих сестер.

Часто боль от пренебрежения живет дольше, чем сладость улыбки. Так случилось и с Энн, когда она оказалась на перепутье. Она была женщиной с карты Таро, державшей два меча, которой предстояло выбрать, от какого из них она откажется. Настало время отпустить один из них и посвятить себя новому пути.

Так она и сделала.

Ее брови сдвинулись чуть сильнее, Энн отвернулась от сестер, которые, как выразилась Вайолет, были ее