Демонхаус - Софи Баунт

Носки касаются пола, но кулак с перстнями Висы прилетает мне в щеку. Комната кувыркается. Мгновение – и я бьюсь лбом о паркет. Виса прыгает сверху. Я скидываю его. Дальше – мы катаемся по коридору. Виса орет, какое я ничтожество, грязно ругается, а когда ругательства становятся однообразными, он переключается на мои умения в постели. Говорит, будто я не знаю, как обращаться с девушками, а с его рыжей красавицей – так тем более. Импотент, словом. И я заверяю его, что Сара до безумия счастлива и подо мной, и на мне, и когда я в ней. А он отвечает – скрипучим криком, – что я выблядок, пустое место, обсос и кто-то там еще, не скажу точно: слушал вполуха, пытаясь стереть его слюну с носа.

Странным образом каждый удар вампира переворачивает мысли. Вроде злиться надо. Да вот бессмысленно. Наша война становится скучной. Может, убить его?

Мы откатываемся друг от друга.

– Слушай, Виса, – произношу я миролюбиво. – Зачем тебе Сара? Ты же весь такой…

Я на секунду замолкаю, потому что язык не желает произносить задуманное, но, черт возьми, ладно… подслащу.

– Брутальный, – начинаю я льстить. – Думаю, не стоит тратить время на ведьму, которой ты неинтересен. Сам рассуди. Ну-у-у да… она красива. Но есть и другие. Скажем, Эмилия! Восхитительная девушка. Уверен, ты любую получишь. Это же ты!

Метод Илария: пустить человеку розовых пузырей в глаза. И ведь работает. Оказывается, что лесть – это удобно. Мой златоволосый учитель умрет от гордости.

– Да что ты понимаешь, идиот?! Эти дуры – в том-то и проблема – обожают меня. Бери и пользуйся! Но… – Он поднимается на ноги и тычет в мою грудь. – Сердце… блядь, мое сердце! Оно занято ей. И за десятки лет ничего не изменилось.

Виса так взбудоражен, что притормозить его нереально, да я и не в состоянии – оцепенел, потому как в голове не укладываются его слова. Он в любви признался. Этот распутный подонок способен кого-то любить? Я бы меньше удивился Рону в балетной пачке и пуантах.

Я вдруг понимаю: присутствие Висы разрушит мои планы на Сару. Выбора нет. От него надо избавиться. Я хватаю вампира за сережку и толкаю к стене, получаю в пах, но не сдаюсь, вцепляюсь в русый хвост на его затылке и бью, попадаю в бровь, над которой набит бафомет. И почему бабушки на улицах еще не утопили Вису в святой воде?

Умудрившись отобрать нож, я прижимаю лезвие к горлу вампира.

Попался.

Виса сначала изумляется, а потом выдыхает, слегка недовольный, как будто прямо сейчас я отвлекаю его от важных дел.

– Давай, сука. Убей меня, – шипит он. – Не медли.

Я сжимаю нож и размахиваюсь.

Глава 25

Улитка с клаустрофобией

Клинок рассекает воздух.

Виса закрывает глаза и истерически смеется, ожидая смерти. Я вонзаю острие… в дерево. Рядом с головой вампира. Виса оглядывается, словно желая убедиться, что жив, а не провалился в преисподнюю, и вновь заливается глумливым смехом.

Мои руки дрожат. Я делаю шаг назад, выдыхаю и сам едва не хохочу, ведь я не смог прикончить того, кто убил сотни людей. Серьезно?

Вампир смотрит на меня с таким изумлением, будто я не помиловал его, а сделал крестным отцом своего ребенка. Однако я чувствую некое облегчение. В тот момент, когда власть над жизнью ублюдка была в моих руках, я перестал испытывать ненависть к нему, я смотрел на него и раздумывал, насколько он жалок, гадал, как докатился до жизни отброса общества, коим он себя, естественно, не считает. Комната провалилась в серую пелену, запах белого шоколада и крови. Я видел лишь темно-зеленые радужки Висы. Вампир не демонстрировал никаких признаков страха перед смертью, ему было плевать, и с минуту мы презрительно смотрели друг другу в глаза: мои голубые радужки и его зеленые, наши души такие же разные, как лес и океан, если, конечно, у таких уродов есть душа.

Я разворачиваюсь и бреду вдоль коридора.

– Трус! – слышу я крик Висы вслед. – Пожалеешь, что не прикончил меня, понял?

Да я и не сомневаюсь, что это выйдет мне боком, однако убить я не могу, не способен. И не потому что я добренький. Вовсе нет. Убить человека, каким бы дерьмом он ни был, – это повесить себе на шею каменный ошейник в виде кусочка его сущности, который будет тянуть тебя вниз всю оставшуюся жизнь, пока не провалишься под землю и не задохнешься. А я эгоист, я не хочу быть связан с кем-то даже на небесах, если они, конечно, существуют. Я хочу войти туда чистым и без обременений перед кем-то. Возможно, в своей жизни я тоже натворил много дерьма, но я никогда не посягал на чью-то судьбу.

Я добираюсь до ванной комнаты, закрываю дверь и опускаю ладони на край раковины, смотрю в зеркало. На губе кровь. Ее вкус вызывает тошноту. Я вытираю лицо полотенцем, снова смотрю на себя, и в голову вонзается мысль, будто этот человек с растрепанными черными волосами, щетиной, острой улыбкой, носом-пирамидой – иллюзия. Это не я. Это лицо принадлежит тому, кто лежит на холодном железе в подвале. Я ничто. Пустота. Как сказала Сара, я отголосок прошлого…

Вода капает из крана. В ванной комнате очень тихо. Музыка, играющая в гостиной, остается в гостиной, и около десяти минут я стою, стараясь успокоиться, а потом решаю, что на сегодня с меня хватит, и направляюсь к себе в спальню. По пути пробую оттереть рубашку от пятна, но слюни оказываются не самым эффективным чистящим средством.

У подножия лестницы я слышу мелодию, которую любит играть на гитаре Иларий, и удивляюсь, гадая, почему он не с гостями. При этом я еще и не могу понять, откуда плывет звук. В столовой никого нет. В коридоре тоже. Однако звук совсем рядом, и здесь нет других комнат, кроме… всегда запертой оранжереи. Я не бывал там, но видел ее со двора. Сара держит растения в двух местах: в подвале и в зимнем саду. Мне ключи от дверей иметь не положено (вдруг цветочек какой-нибудь сожру?), но Иларий – другое дело, он привилегированный домочадец, вип-житель этой готической тюрьмы.

Дверь в оранжерею действительно оказывается приоткрыта, и я протискиваюсь в комнату. Иларий сидит под виноградными лозами на белом диване, который развернут к панорамному окну. Ветки растения облепляют стены и потолок