Демонхаус - Софи Баунт

изумрудной паутиной. Цветов здесь полно, но названий большинства я не знаю. В горшке сбоку определенно папоротник. У окна – лимонное дерево, оно благоухает цитрусом на всю оранжерею. Больше всего мое внимание привлекают кусты ярко-алых роз, с которых зачем-то срезана часть бутонов, но те, что целы, крупные, блестящие и будто бы тянутся мне навстречу под тяжестью сочных лепестков.

За стеклами зимнего сада двор, заваленный снегом по колено, а посреди этого цветочного оазиса Иларий играет на гитаре.

– Прячешься? – спрашиваю я у друга, приближаясь к кустам роз.

– Отдыхаю от шума, – улыбается он.

Я касаюсь стебля, с которого кто-то срезал бутон, таких стеблей довольно много, и рискую предположить, что лепестки этих потрясающих роз нужны Саре для зелий или ритуалов. Не знаю, почему, но меня безумно влечет к растению, хочется едва ли не срастить с ним в одно целое, и я скольжу ладонью по кусту, игнорируя слова Илария за спиной, который взволновано протягивает:

– Эм-м-м, Рекс…

Однако больше он ничего не успевает произнести, ибо на всю оранжерею разносится мой крик.

Красный бутон всосал в себя мои пальцы!

Я умудряюсь отобрать ладонь обратно и по инерции шлепаюсь на пол, вмиг восклицая:

– Какого хрена?!

– Прости, не успел предупредить, – с виноватым видом сокрушается Иларий. – Эти розы плотоядны. Сара срезает с них часть бутонов, чтобы они никого не сожрали и сильно не размножались.

– Зачем они вообще ей сдались? – возмущаюсь я, отползая подальше от цветов, которые тянутся в мою сторону, намереваясь присосаться.

– Сара скармливает им трупы, – ошарашивает меня Иларий. – Не во дворе же их закапывать. А эти… хм, цветочки… жрут людей вместе с костями.

– Охренеть…

Выходит, Сара никого не пускает в оранжерею не потому, что боится, как бы кто не испортил цветочек, а потому что боится, как бы самого гостя не сожрали ее розочки.

С округленными глазами я сажусь рядом с Иларием.

– Знаешь, я всегда хотел научиться играть на гитаре, – решаю я перевести тему.

– Что мешало?

Иларий тихо бренчит.

– Отец.

Я шаркаю пяткой по паркету.

– Судя по твоему лицу и минорным нотам в голосе, у вас были очень плохие отношения.

Вздохнув, я потираю пальцы, нервничая под взглядом Илария (и гребаных роз). Я никому толком не рассказывал о своих отношениях с отцом, кроме дяди, который меня приютил. Даже мать не знала. Учитывая, что она бросила меня с отцом и уехала за границу – я с ней в принципе не поддерживал связь.

– Мой отец… был параноиком, – рассеянно признаюсь я. – И фанатиком. Больным на всю голову. В шестнадцать лет я сбежал из дома.

– И где ты жил?

– У дяди. Отец не разрешал мне с ним общаться, но, когда я сбежал, дядя смог оформить попечительство.

– Параноик, фанатик… – Иларий прекращает играть, задумавшись. – В каком плане?

– Он ненавидел людей и боялся нечисти, – откинувшись на диване, обреченно поясняю я. – Развешивал дома какие-то сорняки, в углы сыпал соль, кругом клеил кресты, не выпускал меня на улицу. Только в школу разрешал ходить, но сам отвозил меня и забирал. Он не разрешал мне заводить друзей, считал, что все, кроме него, желают мне зла, поэтому держал запертым в комнате. Когда он уезжал, то закрывал дверь на замок. Решетки были на всех окнах в нашем доме. Я и через форточку не мог выбраться, хотя и пытался, за что всегда бывал наказан…

Иларий округляет глаза. Я вспоминаю, как отец приковывал меня наручниками к батарее со словами «Таких исчадий ада, как ты, нужно держать на цепи»; вспоминаю, как выглядывал со второго этажа за ворота, где играли ребята. Они задирали голову, улыбались и звали меня к себе, но я не мог спуститься. Потом они перестали звать. Я ждал этого приглашения хотя бы просто так, боялся стать невидимкой, пустотой…

Иларий сжимает мое плечо, печально выговаривая:

– Не знаю даже, что сказать.

– Я помню, как вставал на подоконник и махал ребятам во дворе, – продолжаю я со стеклянным взглядом. – Они не отвечали. И тогда я колол себе палец иглой, чтобы напомнить, что я существую, что я… не призрак.

– Вот это да. – Бледный Иларий поджимает губы. – Ты теперь словно улитка с клаустрофобией.

– Не стоит переживать за меня. – Я ободряюще хлопаю парня по плечу. – Думаю, я поборол свой страх. К тому же в этом доме у меня есть, по крайней мере, один друг.

Иларий признательно улыбается.

– Ты общался с отцом, будучи взрослым? – На его лице вновь проявляется обеспокоенность.

– Несколько раз, – киваю я. – Без особого желания. У меня в голове всегда была лишь работа.

– Скорее, ты заклеил ею раны, – мягко поправляет Иларий. – А кем работал твой отец?

– Отец был сантехником и кое-чему меня научил, так что в семнадцать лет я уже и сам работал, шабашил, учился делать ремонт.

– А в восемнадцать открыл свое дело, так?

– Ну, сначала дядя отправил меня к своему другу, который был директором завода по производству декоративного камня. Я помогал ему. И вскоре открыл свое небольшое дело. Заочно окончил университет. Дядя мне и с деньгами помог, когда я начинал. Я разное пробовал. Наливные полы, изготовление гибкого камня, ремонт, потом перешел уже на строительство домов, проектирование.

– Да, мало романтичного, – усмехается Иларий. – Было что-то не настолько скучное?

– М-м-м, нет… Но мне нравится проектирование. Короче, я делал все, чтобы не стать как отец.

– Чокнутым?

– Неудачником, который не может прокормить семью. Отец считал, что нужно жить скромно, не высовываться. Нам вечно не хватало денег.

Иларий кивает.

– Ну а что насчет тебя? Ты был дизайнером. Много путешествовал. А что насчет семьи? Невеста, девушка, жена?

– Я не просто путешествовал. Я жил в Европе. Мне предложили работу там, но мне пришлось вернуться в Россию.

– Почему?

– Моя мать… Она сильно болела. А кроме меня у нее никого не было. Я хотел забрать ее в Европу, но она была против, умоляла остаться в России. Она ненавидела европейцев. Не знаю, из-за чего, честно. Так и не выпытал.

– Значит, как истинный альтруист, ты пожертвовал карьерой ради семьи. Так а… что с дамой сердца? Осталась в Европе?

– У меня не было на это времени, – растерянно отвечает Иларий. – Моя единственная любовь – искусство.

Я ухмыляюсь.

– Что? – краснеет он.

– Я думал, что ты романтичная натура, которая любит сопливые подарочки, ужины под луной и сопение в ухо по утрам, – смеюсь я.

На стеклянной крыше скрипит форточка, и в комнату проникает легкий сквозняк. Я поднимаю голову. В окна дышит ночь. Снег на карнизах блестит в лунном