Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

Гришка сидел на моих плечах и держался за мои уши. Я чувствовал, как он часто дышит от счастья.

— Папк, — прошептал он мне в макушку, уже тихо, только для меня. — Я правда хорошо сделал?

— Ты сделал лучше всех, — сказал я. — Лучше всех на свете, Гришка.

Он засопел и крепче вцепился в мои уши. Больно, но я бы не разжал его пальцы ни за какие деньги.

В ложе Всеволода было тихо. Князь сидел с каменным лицом, и я не мог разобрать его выражения отсюда, но и не пытался. Сейчас мне было не до Князя. Сейчас на моих плечах сидел мой сын — не по крови, но мой, — и арена ревела его имя. Это было важнее любой политики, войны и турнира.

Потом Гриша выпрямился на моих плечах, вытер нос рукавом белоснежного кителя и сказал деловым голосом:

— Ладно, папк. Спусти меня. Мне надо колпачок подобрать, я его уронил.

Я рассмеялся. Опустил его на землю, и он деловито потрусил обратно на помост — подбирать колпачок, потому что повар без колпачка это непорядок, а Гришка непорядка не терпел.

Арена хлопала ему вслед.

Мой мальчик. Мой маленький великий повар.

Гришка подобрал колпачок, надел его, поправил и ушёл обратно с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Подумаешь.

Наташа перехватила момент — она уже чувствовала толпу.

— Дорогие гости! — рупор взревел. — На сегодня битвы окончены!

Трибуны разочарованно загудели.

— Но! — Наташа подняла палец, и гул стих. — Но интрига только начинается! Потому что прямо сейчас мы узнаем, какой этап ждёт нас завтра!

Она повернулась к судейскому столу. Феофан уже стоял с холщовым мешочком в руке. Четыре таблички лежали внутри — «Начало Жизни» вытащили сегодня, осталось четыре.

— Патриарх тянет жребий! — Наташа навела рупор на Феофана. — Тишина, дорогие гости! Божья воля решает!

Арена замерла. Феофан запустил руку в мешочек, неторопливо и по-стариковски пошарил — явно наслаждаясь моментом, — и вытащил табличку.

Посмотрел. Повернул к залу.

Наташа прищурилась, прочитала и набрала воздух так, что у неё раздулись щёки.

— Дары Поля! Завтра — битва муки и теста!

Я не успел даже повернуть голову.

— Ну что, мастер⁈ — Тимкин голос звонко прозвучал сбоку. Мой пацан стоял у края помоста, сложив ладони рупором, и орал в сторону столичной команды так, что жилы на шее вздулись. — Завтра смахнёмся! Посмотрим, чьё тесто круче!

На другом конце помоста Лоренцо развернулся на каблуках. Я увидел, как его загорелое лицо вспыхнуло бешеным южным азартом, который я разглядел в нём ещё на закрытом ужине.

— Мальчишка! — заорал он в ответ, размахивая руками так, что чуть не сбил с ног стоявшего рядом Захара. — Я тебя в блин раскатаю! В тонкий блин! И сверну в трубочку!

— Это ты меня в блин⁈ — Тимка аж подпрыгнул. — Да я тебе такое тесто покажу, что ты свою столетнюю закваску выбросишь!

— Мою закваску⁈ — Лоренцо схватился за сердце обеими руками, как будто его ударили ножом. — Мадонна! Ты слышишь, что говорит этот варвар⁈ Мою закваску, которой сто двадцать лет⁈ Которую моя прабабка несла через горы в глиняном горшке⁈

— Хоть двести! — Тимка ухмылялся во все зубы. — Завтра проверим, что круче — твоя прабабка или моя Слободка!

Лоренцо развёл руками и обернулся к Анне, которая стояла за его спиной со стиснутыми зубами.

— Анна! Ты слышишь⁈ Он оскорбил мою прабабку! Завтра я за неё отомщу!

Анна что-то ответила — я не расслышал, но по её лицу было понятно, что она сказала что-то вроде «заткнись и иди готовиться». Лоренцо не заткнулся. Он повернулся обратно к Тимке и ткнул в него пальцем через весь помост.

— Завтра, мальчик! Завтра!

— Завтра! — Тимка ткнул пальцем в ответ. — И я не мальчик!

Трибуны хохотали. Три яруса, сверху донизу, смеялись и хлопали, потому что два тестодела стояли на разных концах помоста и орали друг на друга, как торговки на базаре. Важно то, что в этом не было ни капли ненависти — только заразительный азарт.

Наташа стояла между ними, крутила головой влево-вправо, как на поединке, и комментировала:

— Слышали, гости⁈ Завтра Слободка против Южных Республик! Тимофей против Лоренцо! Мука против муки, тесто против теста! И оба, похоже, готовы порвать друг друга прямо сейчас, не дожидаясь утра!

— Я готов! — заорал Тимка.

— И я готов! — заорал Лоренцо.

— Готовы оба, но помост мне пока не ломайте! — Наташа развернулась к трибунам. — Увидимся завтра, дорогие гости! Приходите голодными!

Арена проводила их рёвом. Я стоял у края помоста и чувствовал, как в груди разливается тепло — не от Тимкиной перепалки, хотя она была хороша. От того, что сегодня случилось столько всего, что хватило бы на целую жизнь, и день ещё не кончился.

Тимка подбежал, раскрасневшийся от крика, и схватил меня за рукав.

— Саш! Ты видел его лицо⁈ Он завтра на стены полезет! Будет интересно!

— Будет, — согласился я и приобнял его за плечи. — Если ты перестанешь орать и пойдёшь готовиться.

— Я готовлюсь! Я уже в голове готовлюсь! У меня уже тесто в голове поднимается!

— Пусть сначала поднимется в миске. Идём домой, Тимка. Вечер длинный, а завтра — твой день.

Мы уходили с арены, и за нами шли все — Матвей, Макар, Гриша, Варя с мокрыми глазами, Наташа с рупором, который она прижимала к груди, как ребёнка. Курьеры и домашние, всем гомонящим и орущим табором. Вся моя команда.

Позади нас арена пустела. Последние зрители расходились по домам, обсуждая на ходу золотой шарик, грустного дядю в кружевах и шестилетнего пацана, который сказал «папка» на всю арену.

Завтра — Тимка против Лоренцо. Теперь домой, где мы накроем стол, Елизаров притащит вино, и мы будем сидеть до вечера, а Гриша заснёт у меня на коленях, не доев свой пирог.

Сегодня мы это заслужили.

* * *

Дома веселый галдёж продолжился.

Мы с Варей водрузили посередине большой горшок с похлёбкой, от которой валил пар. Хлеб — свежий, Тимкин, с хрустящей коркой занял почётное место. Масло. Солёные грибы. Кувшин с квасом. Домашняя еда для своих, после длинного дня.

Гриша сидел во главе стола.

Матвей молча отодвинул стул, Тимка подложил подушку, чтобы мелкому было повыше, и Гришка уселся с достоинством полководца, который вернулся с войны. Колпачок он снять отказался.

— Я ещё на службе, — объяснил он Варе, которая пыталась его снять.

— Ты за столом, — сказала Варя.

— Повар всегда на службе, — отрезал Гришка, и Варя отступила, потому что