Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

его старое лицо разглаживалось с каждой ложкой, морщина за морщиной, словно вода без ветра. Прожевав, он не открыл глаз. Сидел неподвижно, губы его чуть шевелились, и непонятно было, смакует старик или молится. Возможно, для него это давно стало одним действием.

Демидов съел свою половину в два укуса. Посидел над опустевшей тарелкой, глядя на неё с обидой, словно она была ему что-то должна. Потом крякнул, взял со стола ломоть простого хлеба и принялся подбирать желток коркой. Глава Гостиной сотни забыл, что он судья. Он просто ел.

Наташкин рупор гремел что-то восторженное, трибуны отвечали рёвом, но всё это проходило мимо Жан-Батиста. Он стоял у своего стола и смотрел на три лица за судейским столом.

Лица судей выглядели так, будто им вот именно сейчас в эту самую секунду вернули что-то потерянное или забытое.

Его собственные блюда за двадцать пять лет вызывали у едоков восторг. Иногда зависть или благоговение, а однажды даже вызвали обморок у графини. Но таких выражений на лицах его еда не делала никогда. Просто отличного вкуса для такого недостаточно. Для такого выражения нужна память, чтобы блюдо открыло в человеке дверь, о которой тот забыл, и вывело его туда, где он был счастлив. А память не кладут в сотейник. Нельзя положить туда то, чего у тебя нет.

Мозг тем временем считал. Он всегда считал, этот мозг, его нельзя было остановить ни горем, ни вином, и сейчас он раскладывал чужое блюдо на составляющие с аккуратностью аптекаря.

Варка до жидкого центра при плотном белке. Окно в десять ударов сердца. Мальчишка попал в него без часов, по собственному пульсу, на глазах у десятков людей. Дальше чистка. Жан-Батист перебрал в памяти всех, кто способен снять скорлупу с яйца всмятку, не порвав белок. Он сам. Старый Готье, упокой его кухонный бог. Может быть, ещё двое на всю великую державу. Четыре человека, вскормленные лучшими школами Запада, а здесь это сделал шестилетний ребёнок. Шесть раз подряд, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку.

Потом фритюр, чтобы корка взялась, а нутро осталось нетронутым. С виду простая операция, но простая для того, кто уже делал невозможное и ни один раз.

Мозг закончил счёт и выдал сухой итог.

Его поражение случилось три минуты назад, при первом хрусте. Об этом ещё не знали трибуны, которые ревели. Женщина с рупором тоже не знала, как и судьи. Об этом знал пока только один человек на арене.

Жан-Батист перевёл взгляд на край помоста. Нет. Знали двое.

Рыжий дьявол стоял там же, где стоял всё это время, и смотрел на судейский стол. Он не радовался и не ждал решения. Он знал результат с той же секунды, с момента, когда прозвучал этот хруст. Жан-Батист вдруг понял, что знал этот человек всё гораздо раньше. Ещё когда ставил ребёнка против маэстро. Варвар с севера разыграл партию, в которой блюда Жан-Батиста не существовало вовсе.

— Маэстро Жан-Батист! — Наташкин голос ударил по арене, и сотни голов повернулись к нему разом. — Ваш выход! Столица отвечает Слободке!

Жан-Батист опустил глаза на своё блюдо.

Оно ждало его, совершенное, как в день, когда король отложил ради него скипетр. Грибной бархат крема без единого пузырька. Яичное облако того нежного оттенка, каким бывает солнце в шесть утра. Двенадцать капель темного соуса по кругу.

Покойник был очень красив.

Жан-Батист взял поднос и понёс его судьям. Он лежал на ладонях привычной тяжестью.

Жан-Батист шёл через помост, и руки его не дрожали. Руки были единственным, что никогда его не подводило. Они работали в утро, когда хоронили старого Готье. Работали в день, когда он узнал про верёвку и табурет в соседнем ресторане. Они будут работать всегда, потому что больше у него ничего нет, а то, что у человека одно, он бережёт пуще жизни.

Трибуны хлопали, но как-то вежливо.

Он чувствовал эту вежливость кожей. После золотого шарика с желтковой рекой его выход смотрели со сдержанным любопытством. Красиво, спору нет. Но уже было. Какая-то женщина на втором ярусе громко спросила соседку, скоро ли снова будет мальчонка, и соседка шикнула на неё, но недостаточно быстро.

Жан-Батист донёс поднос до судейского стола и расставил тарелки. Потом отступил на два шага, поклонился ровно настолько, насколько требует этикет, и сложил руки за спиной.

— Маэстро! — Наташа возникла рядом со своим рупором. — Ну хоть сейчас скажите пару слов! Что вы приготовили для наших судей? Вся арена сгорает от желания знать!

Он молчал.

Блюдо либо говорит само, либо мертво, а вести беседы вместо покойника он не нанимался. Наташа подождала, поняла, что ответа не будет, и вывернулась с ловкостью, которой он от неё не ждал.

— Маэстро молчит, дорогие гости! Настоящие мастера говорят руками! А я вам скажу, что вижу: это самое красивое блюдо, которое появлялось сегодня на арене. Оно похоже на жёлтое облако, которое прилегло отдохнуть на бархат. Мне страшно, что его сейчас тронут ложкой!

Лоран тронул первым.

Он сделал это так, как делают только свои. Не зачерпнул, а провёл ложкой по самому краю облака, поднял тонкий слой, посмотрел на просвет. Потом добрал немного крема снизу, соединяя слои в правильной пропорции, и лишь после этого попробовал.

Лоран замер с закрытыми глазами. Арена ждала.

— Œufs à la royale, — произнёс он наконец, и его голос разнёсся в тишине далеко без всякого рупора. — Яйца по-королевски. Дамы и господа, я ел это блюдо четыре раза в жизни. Дважды при дворе, из рук поваров, чьи имена на слуху. Я скажу честно.

Он открыл глаза.

— Так его не готовили даже там.

Трибуны зашумели. Демидов, который всё это время недоверчиво смотрел на своё облако, зачерпнул сразу половину, отправил в рот, и брови купца поползли вверх.

— Мать честная, — сказал он с набитым ртом. — Оно ж тает. Его жевать не надо, оно само.

— А вкус? — Наташка сунулась к нему с рупором. — Фрол Лукич, вкус какой?

Демидов пожевал воздух, подбирая слова. Наконец, не смог подобрать и махнул рукой.

— Не знаю я, как такое называется. У меня в погребах полдержавы лежит, а такого нет. Дорогой вкус. Слыхал я, будто за морем грибы есть, которые свиньи из-под земли роют, по весу золота идут. Вот, небось, они и есть.

Жан-Батист стоял неподвижно. Трюфельную эссенцию купец опознал безошибочно, и не угадал. Ему пришлось имитировать трюфельную эссенцию, используя обычные ингредиенты, потому что правила запрещали использовать трюфели.

Патриарх посмотрел на коллег и начал есть последним.

Старик неторопливо работал ложкой.