Гладиатор - Весёлый Волшебник

Он смотрел не на меня, а на почётный навес. Я посмотрел ему в глаза. Затем опустил взгляд ниже — на узкую полосу голой кожи между краем шлема и наплечником.

Потом тоже поднял глаза на навес. Сжал рукоять.

Судья подошёл, вскинул палку между нами и повёл ладонью, словно разводя нас в стороны. Потом переступил с ноги на ногу и почесал шею под краем туники.

В тени под навесом сидели трое. Один из них был устроителем. Кто именно, с песка не разобрать. Первый говорил, наклонившись к соседу. Второй слушал и кивал. Третий лениво взял с подноса кубок и сделал глоток.

Они не спешили. А человек передо мной стоял на коленях и ждал, когда они завершат свою беседу.

С моего клинка капнула кровь.

Квинт стоял на коленях и показывал в небо пальцем.

Я тоже ждал.

Судья отошёл к барьеру, облокотился на него спиной и равнодушно разглядывал верхние ряды. Второй судья, стоявший у чёрного проёма, зевнул во весь рот и потянулся, заведя жезл за голову.

Я почувствовал, что рукоять скользит. Вытер ладонь о бедро и взял её снова. От моей стопы до колена Квинта три шага — дистанция для рывка. Я посмотрел на свой клинок. Потом на его шею. Потом опять на навес.

Во рту пересохло.

На трибунах орали. Правый сектор требовал одного, левый — другого. Какой-то мальчишка на четвёртом ряду вскочил на скамью и истошно завопил, но его тут же дёрнули за подол туники, стянули вниз.

Тот, кто сидел под навесом, закончил свою речь и повернул лицо в сторону арены.

Он поднял руку. Повёл её ладонью вбок.

Я не разглядел, куда показал его большой палец: рука прошла через тень.

Судья подошёл к моему противнику и легко, почти небрежно, коснулся жезлом его плеча.

У меня дрогнули колени — я едва устоял, переступив с ноги на ногу.

Вердикт вынесен.

Будет жить.

Квинт опустил руку. Его голова пошла вниз, шлем почти коснулся песка, а плечи затряслись.

Пальцы разжались, и сика чуть не выпала из моей левой ладони. Я судорожно перехватил рукоять, прижав локоть к боку.

К побеждённому подошли двое служителей. Квинт отстранился от них, встал сам; тяжело качнулся и побрёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой. Голова опущена. Служитель понёс за ним щит и меч — второй пошёл позади, старательно затирая ногой следы тёмных капель на песке.

Я смотрел Квинту в спину, пока он не растворился в темноте прохода.

Ко мне подошёл третий служитель и стянул щит с моей правой руки. Пальцы под скобой будто бы свело судорогой. Я разогнул их по одному. Служитель унёс щит к барьеру.

По лестнице от почётного навеса сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Он протянул её мне обеими руками, словно святыню; умчался обратно, перепрыгивая через ступени. Я проводил его взглядом. Он добежал до своего места, сел на ступеньку и замер, глядя на песок.

Я сжал ветвь в правой ладони. Листья оказались жёсткими и прохладными. Я поднял пальму над головой.

И тогда на меня обрушился рёв зрителей: он обрушился сверху, всей своей многотысячной массой, и будто физически вошёл мне в тело — через руку, через ветку, через тяжёлую бронзу.

На трибунах вскочили с мест. Встали не все, а лишь клин из пяти рядов слева от навеса — там, где сидела беднота в грубых, дешёвых туниках. Они орали, махали руками над головой, а один из зрителей в экстазе сорвал с себя шапку и швырнул её вверх.

Мужчина в первом ряду — тот самый, что перед боем показывал мне три пальца, — вскочил и запустил в меня чашей. Она не долетела, с глухим стуком ударилась о песок в пяти шагах и покатилась. Мужчина перегнулся через барьер и гневно заорал. Лицо его стало багрово-кирпичным, рот перекосился, а на подбородке заблестела слюна. Проиграл ставку?

Рядом с ним, в тени, уже молча расплачивались. Проигравший отсчитывал монеты из ладони в ладонь, мрачно кивал, пересчитывал их заново. Выигравший ссыпал свою добычу в подол туники и нагло усмехнулся ему в лицо.

Двумя рядами выше мужчины обнялись и потрясли друг друга за плечи. Один ткнул в мою сторону пальцем и заорал. Я разглядел у него во рту дыру на месте двух передних зубов.

Женщина в третьем ряду хлопала в ладоши над головой, исступлённо выкрикивая одно и то же слово. Хлеб выпал у неё из подола и покатился по каменным ступеням вниз — она даже не взглянула на него.

Сверху, из среднего яруса, полетело знакомее слово. Его кричали вразнобой, с четырёх сторон, наперебой.

— Германец!

Я повернул голову и поискал взглядом, кому кричат.

Кричали мне.

Крик толпы слился воедино. Правый сектор подхватил ритм у левого, задние ряды застучали ладонями. И вот, через десяток ударов сердца, весь амфитеатр уже бил в едином такте: ладонями по коленям, пятками по каменным ступеням. Камень загудел, и эта мощная вибрация прошла сквозь песок, отдаваясь в моих ступнях.

— Гер-ма-нец! Гер-ма-нец!

С верхних рядов вниз полетел бурый кусок ткани, туго скрученный жгутом. Он развернулся в полёте и упал на песок в десяти шагах от меня. Тут же полетел второй.

Мужчина в четвёртом ряду перегнулся через плечи соседей и потянул ко мне руку, словно до меня и правда можно было дотянуться.

Я опустил пальмовую ветвь.

Рёв амфитеатра мгновенно стих, оседая невидимой волной.

Я поднял ветвь снова.

Толпа буквально взвыла от восторга.

Я стоял на самом дне этой каменной воронки, сжимая в кулаке ветку. Стоило мне лишь шевельнуть рукой — и двадцать тысяч человек покорно вскакивали или садились на места.

Я вдохнул полной грудью, втянув воздух до самого дна лёгких. Плечи сами собой опустились, и тяжёлая бронза на них вдруг стала вдвое легче. На зубах заскрипел песок, во рту появился солёный вкус пота. Я сплюнул себе под ноги.

Держал ветвь поднятой, пока рука не пошла вниз сама.

Я опустил её и побрёл к проходу.

Ноги я ставил шире обычного, но рыхлый песок плохо держал ступни. Правая икра задрожала снова, и на этот раз дрожь не утихла — я шёл и чувствовал, как мышцу трясло под кожей. Левая рука, на которой почти весь бой висел тяжёлый щит, налилась свинцом, и двигалась с трудом. Я попытался размять её на ходу и невольно сморщился от боли.

Мимо меня протрусили мальчишки с граблями — они бежали туда, где пару минут назад стоял на