Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

— А кого ты любишь больше? — спросил Паскаль. — Смолину или Покровского?

— Михаила, конечно, — сказал Феликс.

Он сказал это сразу, не задумываясь, и сам удивился, как быстро у него вышло. Поправляться на «главврача» было уже поздно.

— Вот и я так же, — Паскаль открыл второй глаз. — Я к ней, между прочим, хорошо отношусь, она мне ни разу не нахамила. Но если мне выбирать между ней и его безопасностью, я выбираю его. Он меня из клетки с мелкой сеткой выпустил, хотя мог сдать.

Комендант молчал. В стационаре стало слышно, как Денисов перевернул лист в ординаторской. Нюша подошла к жерди вплотную и задрала пятачок.

— Феликс, — сказала она. — Мне тут безопасно, хорошо, у меня тут окно и краски. Я не хочу, чтобы стало по-другому, я уже один раз ушла отсюда сама не знаю куда, и мне не понравилось. Давай Паскаль просто проверит. Один раз. Если там всё хорошо, он никому не расскажет, даже нам, и её тайна так и останется тайной. А если нехорошо, мы хотя бы будем знать.

— Ты же сама только что была против, — заметил Феликс.

— Я и сейчас против, — вздохнула Нюша. — Я просто боюсь сильнее.

Феликс переступил по жерди до самого края и обратно. Приказ главврача сомнений не допускал. Безопасность объекта их тоже не допускала и стояла в его уставе первым пунктом, выше довольствия и выше портрета. До этой ночи два эти пункта ни разу не расходились, порядка действий на такой случай у коменданта не было. Он попробовал представить, что сказал бы сам главврач, если бы его врача и его запрет положили перед ним на один стол. Воображаемый главврач посмотрел на коменданта очень устало. Потом комендант представил другое утро, в которое выясняется, что сова всё видела и выбрала дисциплину. Это утро понравилось ему ещё меньше.

— Принимаю решение, — объявил он вполголоса. — Хамелеону разрешается разведка. Условия следующие. Контакт с наблюдаемой исключён. Доклад только мне. При нулевом результате сведения уничтожаются, и разговора этого не было. Ответственность перед главврачом несу я, лично, как старший по гарнизону. Клянись.

— Чем? — уточнил Паскаль.

— Самым дорогим, — комендант выпрямился на жерди.

— Недельным эклером, — сказал Паскаль и приложил лапу к груди.

— Принимается. Приступаешь с утра.

— Утром у неё выходной, — Паскаль зевнул. — В пятницу она сюда не придёт, а где она живёт, я не знаю. В картах адреса врачей не пишут, я смотрел.

Комендант подумал.

— Тогда с субботы, — сказал он.

* * *

Про пятницу рассказывать почти нечего. Запись с девяти, пара швов и хозяйка, уверенная, что её зверь линяет от сглаза. Смолина отдыхала по графику. Феликс отработал первую смену на жёрдочке в приёмной и выдержал даже мальчика лет пяти, спросившего у мамы на весь холл, настоящая ли сова. Сова медленно моргнула. Мальчик остался доволен, а вечером комендант потребовал занести в протокол, что провокация отражена без применения голоса.

После обеда приехали за Мшистым. Двое в форменных куртках надзора показали Любе предписание с подписью Серебряникова, Саня вынес им его в переноске, выстланной пледом. Я расписался в акте передачи и проверил, что рубец в нём упомянут. Мшистый смотрел на меня сквозь решётку и жевал. У нас он научился есть при людях, и я решил считать это итогом лечения.

Пятница пролетела. Зато субботнее утро началось со звонка.

Телефон лежал на тумбочке. Я нашарил его, не открывая глаз, и поднёс к уху уже после того, как сказал «да».

— Михаил Алексеевич, доброе утро, — произнёс Гольдман бодро и громко. — Вы спите? Вы уже не спите. Слушайте внимательно. К двенадцати вы у меня.

— Давид Маркович, — я посмотрел на экран, там было восемь ноль три. — Вы обещали подробности позже, и я не думал, что «позже» наступит в такую рань. В субботу в восемь утра людям звонят только по поводу пожара. У вас пожар?

— У меня Сенклер, — в трубке у него что-то звякнуло. — Он приедет в два, и до его приезда мы с вами должны всё отрепетировать. От и до, по минутам.

— Что отрепетировать? Мы мясо собирались жарить или присягу принимать? Я мясо жарю без репетиций, у меня рука поставлена.

— И то и другое, — сказал Гольдман. — Такси придёт за вами в одиннадцать, адрес будет у водителя. Оденьтесь так, чтобы было не жалко и не стыдно. Жду.

Он отключился. Я полежал ещё, глядя в потолок, и сообщил потолку всё, что думаю о людях, способных отменить трёхнедельную поездку ради куска говядины. Потом я сел и ногами стал искать тапки.

— Ты куда? — спросила Олеся.

— На важное задание, к Гольдману, — ответил я. — Он ждёт меня уже к двенадцати, у него репетиция. Спи, у тебя выходной, тебе никуда не надо. Я в душ.

Она сказала что-то вроде «угу» и натянула одеяло на голову.

Под душем я стоял долго. Горячая вода по утрам до сих пор числилась у меня в списке тех удовольствий, к которым я не привык. Я вышел из душа, Олеся стояла у плиты в моей футболке, босиком, и переворачивала на сковороде сырники. На столе уже была сметана и чашка чая с чабрецом.

— Ну зачем? — я остановился в дверях кухни с полотенцем на шее. — Спала бы. Я бы сам что-нибудь нашёл, там в холодильнике гречка вчерашняя, я её прекрасно ем холодной.

— Я знаю, что ты ешь холодной, поэтому и встала, — она сняла первую партию на тарелку. — Вот тебя провожу и лягу. Садись, они горячие. Тебя там до вечера будут кормить одними разговорами, я этих двоих видела.

— Там вообще-то планируется мясо, — сказал я.

— Мясо будет к вечеру, а до того вы вокруг него два часа будете ходить, — сказала Олеся. — Ешь.

Спорить я не стал. Сырники вышли с корочкой и пахли ванилью. Я съел шесть штук быстрее, чем собирался, потому что думал уже о такси.

— Спасибо, — я отнёс тарелку в мойку.

— Иди уже, — Олеся сонно улыбнулась. — Важное задание.

У порога она поцеловала меня и ушла обратно в спальню. Я шнуровал ботинки, и через открытую дверь мне было видно кровать. Олеся легла, и тут же к ней с подоконника перебрался Шторм. Он прошёл по одеялу и, потоптавшись, втиснулся ей под руку. На загривке коротко треснула искра и погасла под её ладонью. Олеся обняла его, как грелку, оба спали.

Внизу ждало такси.

Ехали долго. Дом Гольдмана стоял за высоким забором, ворота перед машиной открылись сами. В доме суетились. Женщина в сером платье протирала перила крыльца, на мой