Симбионт 3 - Валерий Михайлович Гуминский

его макушку. Глаза начали наливаться тяжестью. Не иначе Кузнич опутал меня сонной магемой. Пытаясь вырваться из цепких невидимых пут, я ощущал себя трепыхающейся в нетях паука мухой. Ноги и руки стали чужими, будто отлитыми из свинца. Ещё два удара сердца — и я провалился в чёрную бездну безвременья.

* * *

— Угомонили, — довольно хмыкнул Карп, стоя за пределами пентаграммы. — Начнём, пожалуй, Ефимыч? Тряхнём стариной, не оплошаем?

— Нельзя нам оплошать, — строго ответил Кузнич и встал напротив уснувшего Михаила с чашей, в которой густилась тёмная кровь обоих молодых людей. С другой стороны пентакля возле ног княжича занял позицию Лиходеев. — Господа целители, отойдите к стене.

Мужчины в белых халатах безропотно подчинились властному голосу оренбургского чародея. Шуйский и Дружинин, не дожидаясь аналогичной просьбы, тоже сделали несколько шагов назад. Теперь перед Алтарём остались двое, от профессионализма которых зависело очень многое. Лицо князя застыло, превратившись в неподвижную маску. Да и Александр Егорович ощутил нешуточное волнение, хоть и старался не показывать его. Разве только сжал пальцы в кулаки, не вытаскивая их из карманов пальто. Что-что, а держать эмоции в узде они оба умели очень хорошо.

Карп и Марк Ефимофич, как будто по сигналу, заговорили. Они стояли напротив друг друга и сливали чеканные фразы древнего гримуара в единую мелодию с резкими и долгими, почти тягучими, гласными. Пространство в Алтаром зале вдруг всколыхнулось, завибрировало, а из гранитной чаши полыхнуло холодное пламя, освещая лица людей, превратив их в безжизненные маски в полусумраке помещения. Тональность голосов чародеев чуть-чуть, но изменилась. Теперь они произносили фразы нараспев, как древние слагатели песен и поэм. Что именно говорили маги, ни Шуйский, ни Дружинин не понимали, но видели своими глазами, как начинают светиться внутри пентакля руны, линии, спирали, странные вязи, похожие на арабески. В этот момент, не переставая говорить, Карп шагнул за черту и встал у ног княжича Григория, причём, не наступая ни на одну нарисованную фигуру. Марк Ефимович пошёл против часовой стрелки, аккуратно выливая на пол кровь из чашки, но не просто так, а повторяя окружность пентаграммы. Ни разу не прервав своего действия, он завершил круг и тоже шагнул за линию. Струйка тягучей жидкости полностью закрыла пентакль и в ту же секунду весь рисунок засветился красным, заставив ещё дальше отшатнуться людей, не занятых в ритуале.

От двух голосов воздух в Алтарном зале вибрировал всё сильнее и сильнее. Тело Михаила выгнулось, а пульсация пламени в чаше Алтаря стала напоминать биение сердца. Только чьего? Александр Егорович напрягся, увидев колыхающееся облачко над лежащим сыном. Оно было призрачным, почему-то с серебристыми прожилками, похожими на ветвистую молнию. Облачко поднялось вверх, вытянулось в сторону неподвижного Григория, дёрнулось к нему, потом обратно, словно не хотело покидать старое вместилище.

Дружинин поражался, насколько спокойно действовали чародеи. Они продолжали ритмично распевать магические катрены, словно подстёгивая облачко души занять подготовленное для него место.

— Давай же, — прошептал Шуйский, и Александр Егорович его услышал. Значит, князь тоже видит это. — Заходи, тебя там ждут.

Облачко медленно, словно через силу, нехотя втянулось в тело княжича. И теперь Григорий выгнулся от ощущения вхождения чего-то нового, чуждого. Маги неожиданно перешли на понятный всем язык:

— Прими чужую душу, яко свою. Поделись с ней теплом тела своего, крови своей. Будь с нею, яко она с тобою.

Чародеи замолчали, словно выдохлись. Их руки, распростёртые над лежащими юношами, постепенно приобретали естественный цвет; куда-то исчезло серебристо-фиолетовое свечение, полыхавшее на кончиках пальцев; дрожание воздуха тоже прекратилось, как и невыносимая вибрация, проникающая в мозг. Нарисованная краской пентаграмма загадочным образом исчезла, испарилась, будто стёртая гигантской ладонью. А на полу неподвижно лежали двое молодых людей с закрытыми глазами.

— Пора будить, — Кузнич подошёл к Алтарю и медленно вылил из чашки остатки смешанной крови на гранитный постамент. Холодное пламя жадно лизнуло загустевающую жидкость, полыхнуло радостно и втянуло золотисто-алые язычки внутрь Источника. Разом посветлело, сумрачные тени отпрыгнули в дальние углы помещения.

Присев перед Михаилом, Марк Ефимович несколько раз прикоснулся пальцами висков парня, а потом легонько шлёпнул по лбу. Молодой Дружинин зашевелился, открыл глаза, приподнялся на локте и обвёл взглядом Алтарный зал. Александру Егоровичу показалось, что сын не понимает, где находится, и уже насторожился, когда тот обычным голосом спросил:

— Закончили?

— Да, — Кузнич помог ему встать и, как заправский лекарь, раздвинул пальцами веки юноши. Вглядевшись в отражающие свет плафонов зрачки, тщетно пытался отыскать следы чего-то необычного, неправильного. – Как тебя зовут?

— Началось, — проворчал парень. — Михаил Дружинин я, Марк Ефимович.

— Назови имена родителей, родных братьев, сестёр.

— У меня только одна родная сестра, — хмыкнул Михаил. — Да в норме я, в норме. Что? Ну, хорошо-хорошо. Извольте.

Чётко перечислив имена родственников, он перевёл взгляд на неподвижно лежащего Григория, помрачнел.

— Неужели не получилось?

— Мы его ещё не будили, — Карп вытянул руку в направлении молодого Дружинина с открытой ладонью, прищурился, повёл ею из стороны в сторону, удовлетворённо кивнул. И обратился к стоящим поодаль князю и магнату: — С этим всё в порядке. Никаких внешних и внутренних признаков неправильности.

— Я и сам давно вижу, что с Михаилом ничего не произошло, — нетерпеливо проворчал князь. — Ты Гришку проверь. И разбуди его, наконец. Может, он уже…

Голос Шуйского предательски дрогнул. Карп присел перед княжичем и почти такими же манипуляциями, что ранее совершал Кузнич, заставил Григория открыть глаза. Все замерли, готовясь моментально отреагировать на любую неожиданность.

— Вставай, княжич, — Карп протянул руку, которую тут же оплели пальцы Шуйского. Парень, ощутив поддержку, легко вскочил на ноги, но сразу пошатнулся. — Осторожнее, нельзя так сразу показывать свою прыть.

— Надо же, странное какое ощущение, — Григорий говорил бодро, без затягиваний и разрывов фраз. — Будто раньше на плечах мешок с цементом лежал, а сейчас сбросил его. Вот только ноги дрожат.

Лиходеев хмыкнул, отступил на несколько шагов назад, оценивающе поглядел на княжича, потом обернулся к канцлеру:

— Не желаешь, княже, проверить, кто перед тобой?

— По сравнению с тем ритуалом, в котором твои подопечные наворотили дел, сейчас всё выглядит пристойно, — Шуйский приблизился к сыну, но всё равно держал небольшую дистанцию. — Кто я?

— Александр Александрович Шуйский, мой отец, князь, канцлер Российской империи, — пожал плечами Григорий, а потом назвал имя матери, братьев и сестёр. — Достаточно? Или перечислить