Чертов менталист 4 - Тин Тиныч

— Вы же только что обвинили меня в том, что я уже их прочитал, — парировал я.

— Это была проверка, — небрежно отмахнулся он. — Но меня, признаться, заинтересовал ваш реальный уровень владения даром. Так что, сможете?

— Смогу, — пожал я плечами, не видя смысла отрицать очевидное.

— И?

— Вы даете мне команду начинать? — со скучной дотошностью осведомился я.

— Даю, — Терентьев смотрел на меня в упор, не отводя пронзительного взгляда карих глаз, темных настолько, что это выглядело даже пугающе.

— Приступаю, — тем же тоном сообщил я и…

Этот человек хочет развлечений? Он их получит, не отходя от кассы: только сегодня и только сейчас гастролирующий цирк в моем лице даст первое и единственное представление. И я, оставив в покое уже налаженный секретный канал для считки его поверхностных мыслей, открыто ломанулся через поставленные защиты, как шалый лось. Никакой деликатности, предельно грубая работа безо всяких попыток остаться незамеченным для реципиента.

Одновременно с этим я продолжал дистанционно наблюдать за ребятами в соседней комнате. Они оба напряглись, один из них схватился пальцами за виски… Похоже, я был прав: это, если так можно выразиться, менталисты-телохранители. Прямо сейчас меня пытаются выкинуть из мыслесферы Георгия Аскольдовича. Но это, пожалуй, у них не получится. Действуя, как уличный хулиган с арматуриной в лавке с мейсенским фарфором, я вышвырнул их вон, оборвав при этом все связи с объектом, после чего принялся сладострастно потрошить Терентьева, сразу же нырнув с поверхностных мыслей глубже, в срединный слой. Раз уж приглашение получено, грех им не воспользоваться по максимуму.

У того телохранителя, что держался за виски, пошла носом кровь. Второй застонал и поднес к губам небольшой микрофон, торопясь сообщить Георгию о своем фиаско. Все сигнальные артефакты, полагаю, уже на все лады извещали о том, что в прямом эфире происходит Страшное Ментальное Воздействие.

— Достаточно, Валерьян! — Терентьев через гарнитуру скрытого ношения выслушал краткий доклад телохранителя и сообразил, что шутка зашла слишком далеко.

Я тут же прекратил терзать его голову, и Георгий Аскольдович вздохнул с явным облегчением.

— Вам сообщить о том, что я успел увидеть за эти несколько секунд? — осведомился я.

Ха-ха, да я там такого качественного перегноя копнуть успел, теперь несколько дней надо будет сидеть и все систематизировать. Но для начальника Императорской службы протокола все должно выглядеть так, будто весь этот шурум-бурум потребовался, чтобы вытащить из него одно-два предельно примитивных воспоминания.

— Изволь! — произнес он таким тоном, будто я ему предложил касторки натощак глотнуть.

— За завтраком вы ели подгоревшую яичницу, потому что отпустили повара, и вам пришлось готовить самому.

Страшная-ужасная-позорная тайна, хе-хе. Достаточно для того, чтобы слегка сбить спесь с этого господина, но при этом одновременно успокоить его относительно моих способностей. Пусть думает, что я сильный. Просто ужас какой сильный менталист. Вот только видеть могу самые простые образы из числа тех, что сдобрены эмоциональной составляющей. И кстати: из-за этой грешной яичницы Терентьев взбесился так, будто сковородка лично устроила ему такую подставу, но при этом с ослиным упорством сидел и продолжал есть горелое, хотя мог выкинуть испорченную еду и приготовить всё заново. Уже многое говорит о его характере, да…

— Вы всегда с такими… эффектами работаете? — осведомился он, покрутив пальцем в воздухе, что, видимо, должно было обозначать степень моего нахрапа при взломе сферы духа.

— Я не работаю, — кротко улыбнулся я в ответ. — Я обучаюсь стихии воздуха и благодаря покойному отцу что-то умею в стихии некромантии. Ментальный дар у меня, как вы уже убедились, присутствует, но поскольку он запрещен к применению, я его не использую. Я законопослушный гражданин Империи.

— Это тебя дед натаскивал? — продолжил допрос Терентьев, одновременно перейдя на ты, что, на мой взгляд, было явным нарушением протокола.

Ну да, кому еще тот самый протокол нарушать, как не начальнику Императорской службы протокола. Только ему одному это и позволено, хе-хе.

— Нет, — я изобразил обиду. — Я сам! В детстве развлекался, пока не узнал, что за это можно и в тюрьму отправиться. Я и не знал даже, что у Игоря Семеновича тоже есть такой дар. Мы ведь с ним и не общались до прошлого лета, отец был категорически против наших встреч.

«Папа, Ванёк передает, чтобы ты извинился перед Георгием, лишним не будет», — предупредил Егор.

«Понял, сейчас изображу раскаяние».

— Вы меня простите, если что, — продолжил я свою мысль. — Я ведь обычно по наитию действую, а как там правильно надо, честно говоря, не представляю. Возможно, вам сейчас могло быть неприятно. Если так, то прошу прощения, я не со зла.

— Неприятно, это не то слово, — подтвердил Терентьев, но его взгляд стал чуть менее колючим.

Хм, интересно: он вообще соображает, что сейчас творит? А если бы Мещерский, допустим, был не в курсе моих талантов? Почему, черт побери, мои тайны берут и раскрывают при посторонних? Нехороший знак, пугающий. Он собирается списать в расход только меня, отсюда и внезапное панибратство в обращении? Или всех присутствующих одним скопом, и не зря Игорь Семенович и Давыдов оставили своим коллегам инструкции на случай, если они с этой встречи не вернутся? Загну себе палец на будущее, а пока продолжаем танцы.

Меж тем телохранитель — тот, нос которого не пострадал, вновь обратился к начальству через микрофон. Чего ему еще надо?

— Валерьян, — спустя секунд десять обратился ко мне Георгий Аскольдович. — А ты можешь объяснить, откуда у тебя взялась защита духа? Кто тебе её ставил?

Я изобразил растерянность, одновременно предупредив через Егора Ванька, чтобы дед присоединился к моему маленькому театральному этюду, и тот, вовремя получив указание, с удивлением уставился на меня, будто видел в первый раз.

— Я не очень понимаю, о чем вы говорите, — начал я, выдержав положенную паузу, — но, кажется, могу предположить.

— Изволь!

Да что же он так это слово любит? Ретроград или манерный дурак? Ладно, это всё ерунда. Терентьев хочет непротиворечивую историю? Он её получит, ха!

— В детстве меня очень сильно напугал отец. В четыре года он привел меня в свою лабораторию и предложил провести первый опыт с мертвой материей. Не знаю, что именно там произошло, но несколько дней я провел без сознания, а потом меня еще несколько раз накрывало, когда он продолжал попытки приобщить