Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

Я не знаю, сколько я там пробыл. Час? День? А может целую вечность? Этого я не понимал, однако почувствовал, как сквозь этот хаос начал пробиваться порядок.

` [ДИАГНОСТИКА БИОЛОГИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ… ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ.] `

` [ЗАПУСК ПРОТОКОЛА АВАРИЙНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ… 3%… 4%…] `

Первым ко мне вернулся запах. Острый и химический, он въедался в мои ноздри, выжигая собой остатки запахов крови и пороха. Память тотчас отозвалась сухой информацией — запах антисептиков. Затем я услышал тихий, монотонный, ритмичный писк. Это был звук прибора, что отмерял удары моего сердца. Жив. Значит, я всё-таки жив.

Я попытался открыть глаза, но веки, казалось, были залиты свинцом. С нечеловеческим усилием я заставил их дрогнуть и приоткрыться на миллиметр. Мир оказался размытым, слепящим, абсолютно белым пятном: белый потолок, белые стены, белые простыни, которыми я был накрыт. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

Картинка медленно обрела резкость. Я лежал на узкой койке с металлическими бортиками. Надо мной висела капельница, из которой в вену на моей руке тянулась тонкая трубка. Рядом со мной стоял тот самый пищащий аппарат, на его маленьком экране зелёной змейкой извивалась линия моего пульса. Судя по качеству оборудования, это был очень хороший военный госпиталь.

Я попробовал пошевелиться, но тут же застонал, так как в ответ на мою попытку в теле заиграл целый симфонический оркестр боли. Правое плечо (то самое, в которое упирался приклад пулемёта) горело так, словно его держали в раскалённых углях. Мышцы спины и рук свело судорогой, они протестовали против чудовищной перегрузки, которую я на них обрушил, а голова от боли гудела, как колокол после удара.

Этот мой тихий стон оказался громче любого выстрела, и в ответ я услышал:

— Кирилл?..

Голос, которым было произнесено моё имя, был до боли знакомым и родным, полным бесконечной усталости. Я повернул голову в сторону голоса, и тут же ощутил такую боль, словно тысячи иголок впились в мою шею.

В неудобном деревянном кресле, которое стояло рядом с моей койкой, спал отец. Вернее, не спал, а провалился в тревожное забытьё. Его голова была откинута на спинку, рот приоткрыт, а рука безвольно свисла и почти касалась пола, его вид для меня был болезненнее, чем любая физическая боль.

Это был уже не тот крепкий, пусть и потрёпанный жизнью купец, которого я знал. Мне казалось, что за эти несколько дней отец постарел лет на десять, так как его лицо, всегда румяное от ветра и работы, теперь было серым, вокруг глаз залегли глубокие тёмные тени, а в бороде и на висках, там, где раньше была лишь редкая проседь, теперь густо белела седина.

— Батя… — прохрипел или проскрежетал я слабым голосом.

Отец вздрогнул, как от удара, и широко раскрыл глаза. Сначала в них было лишь непонимание и мутная пелена сна, а затем он увидел меня и то, что я смотрю на него.

— Сынок! — он подскочил с кресла с такой скоростью, что оно с грохотом опрокинулось. Отец бросился ко мне и рухнул на колени у моей койки. — Живой… Господи, живой!

Он схватил мою менее травмированную левую руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, задрожали. Батя прижался к моей руке своей небритой колючей щекой, и я почувствовал, как на мою кожу капает что-то горячее и мокрое. Отец плакал. Этот сильный немногословный мужик, что прошёл через десятки штормов и пиратских атак, сейчас плакал от облегчения и пережитого ужаса совсем как ребенок.

— Тише, батя, тише… — прошептал я и попытался сжать его руку в ответ, но пальцы плохо слушались меня. — Я в порядке. Почти…

— В порядке⁈ — он поднял на меня свое заплаканное и искажённое болью лицо. — Ты хоть знаешь, где ты был⁈ Ты три дня был без сознания! Врачи не обещали… они говорили, что ты можешь не очнуться! И ещё, что твоё тело… оно сожгло себя изнутри!

Отец говорил быстро и сбивчиво, он словно выплёвывал слова в попытке избавиться от яда, который копился в нём все эти дни.

— Я… я перестарался немного, — я попытался выдавить из себя кривую усмешку, но получилось, скорее всего, жалко.

— Перестарался⁈ — его голос сорвался на крик, но отец тут же осёкся и спросил испуганным шепотом. — Сынок, что ты наделал? Что это было?

Отец смотрел на меня, и в его глазах за радостью и облегчением я увидел то, чего боялся больше всего. Я так и знал, в глубине его души поселится тревога. Он смотрел на меня и не узнавал, потому что опять перед собой видел не своего сына, а чужое, непонятное, пугающее существо в его теле. И он был прав.

— Бать, это очень долгая история, — тихо ответил я и отвёл взгляд. — Ведь мы с тобой живы, а это главное. Это ты мне лучше скажи, ты сам-то в порядке?

— Я-то в порядке, — отец махнул рукой, как будто отмахнулся от назойливой мухи. — Отделался от пиратов парой синяков, а жандармы были вежливыми. Но вот скажи мне, сынок, что дальше будет с нами? Наша прежняя жизнь, она ведь закончилась в том ангаре, верно?

Я молчал. А то я мог ему ответить? Что он прав, и что наша тихая, пускай и нелёгкая, жизнь владельцев старого грузового дирижабля закончилась? Что теперь мы собственность Империи, а я променял нашу свободу на наши жизни?

Отец понял всё по моему молчанию. Медленно поднялся с колен, поставил на место опрокинутое кресло и сел, но руки моей не отпустил. Его плечи были понуро опущены, он выглядел человеком, который только что узнал, что его дом сгорел дотла.

— Этот капитан… Волков, — тихо произнёс он. — Он приходит каждый день. Не спрашивает ничего, просто сидит и смотрит на тебя. Как… как на какую-то диковинную вещь в лавке. Ждёт, когда можно будет её купить.

— Бать, он уже купил, — так же тихо ответил я.

Мы замолчали, и в палате снова стало тихо, однако эта тишина была другой: она была плотнее больничных стен и тяжелее свинцовых туч за окном; она была наполнена невысказанными словами, страхом перед нашим будущим и скорбью по ушедшему прошлому. Да, мы были живы, но при этом мы оба понимали, что только что вырвались из горящего дома только лишь для того, чтобы оказаться в этой стерильной