Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

Строганов. Вас ждёт награда и почести. Но сначала необходимо соблюсти некоторые формальности. Так что, молодой человек, отдыхайте и восстанавливайте силы, потому что вы нам понадобитесь в полной боевой готовности. — С этими словами он вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

А я откинулся на подушки, и по моему лбу покатился холодный пот. Отец смотрел на меня с ужасом и непониманием, я же смотрел на яркую и сочную, издевательски красивую корзину с фруктами.

Это был вовсе не визит благодарности. Меня только что вынули из коробки с надписью «Потерпевший» и переложили в другую, на которой стоит гриф «Секретно» и инвентарный номер.

Глава 22

Прошло ещё несколько дней, которые были сотканы сплошь из тягучей рутины госпиталя. Я уже даже привык к распорядку больничного дня: утренняя смена медсестер, уколы, потом на завтрак безвкусная больничная каша, которую отец упорно пытался улучшить, добавляя в неё принесённое из дома варенье. Моё тело старательно подстёгивалось работой Консоли и армейскими медикаментами, поэтому восстанавливалось с пугающей скоростью, и я уже мог не только сидеть, но и ходить. Да, пока я передвигался медленно, хромал и придерживался за стену, но зато уже мог ходить по палате, и каждое моё движение было для меня одновременно и победой, и напоминанием о том, что в этот раз я готовлю себя не к свободе, а к новой службе.

Отец больше не задавал вопросов, а просто наблюдал за мной. После визита бойцов «Гаммы» мой батя, кажется, понял, что мир, в который я его втянул, не подчиняется его простым и честным законам, по которым он жил всю свою жизнь. Он смотрел на то, как быстро я восстанавливаюсь, и в его глазах не было радости, зато они были полны страха. Теперь он боялся не того, что я не поправлюсь, а того, кем я стану, когда поправлюсь окончательно. Мы всё время проводили в одной палате, но между нами росла невидимая стена, что сложилась из его страха и моего молчания.

На четвёртый день после визита Волкова, когда я как раз совершал свой очередной променад от койки до окна и обратно, в нашу дверь постучали. Так не стучат перед тем, как войти, врачи — они стучат деловито. Непохоже было и на неуверенный стук солдат, так как сейчас он был коротким, чётким и абсолютно безэмоциональным, словно стучал не человек, а механизм.

— Войдите, — сказал я, остановившись посреди палаты.

Дверь открылась, и на пороге появился адъютант Волкова. Я видел его мельком в ангаре, тогда он держался в тени своего начальника. Молодой, лет двадцати пяти, с точёными аристократическими чертами лица, которое могло бы принадлежать поэту или художнику, если бы не холодные и пустые глаза цвета зимнего неба. Идеально отглаженный мундир сидел на нём как влитой, он был без единой складки, белоснежный воротничок его рубашки, казалось, мог порезать бумагу, а начищенные до зеркального блеска сапоги отражали тусклый свет больничного коридора. От молодого адъютанта пахло не потом и порохом, как пахло от бойцов Сидорова, а дорогой кожей и оружейной смазкой.

— Господин Строганов? — его голос был таким же безупречным, как и его внешность. Его взгляд был прикован ко мне, и он даже не посмотрел на отца, который тут же вскочил со своего кресла.

— Я, — ответил я, выпрямился, намеренно убирая руку со стены, чтобы показать, что стою на своих ногах.

— Прибыл по поручению майора Волкова, — адъютант зашёл в палату такими же точными и выверенными шагами, как у часового механизма. В руке он держал тонкую папку из дорогой кожи. — Вам предписание.

Он раскрыл папку, достал из неё сложенный вдвое лист гербовой бумаги и протянул его мне. Я взял документ. Бумага на ощупь была плотной, дорогой, с водяными знаками, а текст на ней был отпечатан на машинке чётким бездушным шрифтом.

Я пробежал глазами по строчкам, хотя уже итак знал, что там написано. Вежливые, обтекаемые, юридически безупречные формулировки: «В связи с проявленными Вами исключительными способностями…», «для оценки потенциала и определения дальнейшего служебного предназначения…», «Корпус Жандармов имеет честь пригласить Вас…». Пригласить? Какое прекрасное лицемерное слово.

— Что это? — голос отца прозвучал хрипло и напряжённо. Он подошёл ближе и попытался заглянуть мне через плечо.

Я молча протянул ему бумагу, и пока отец, морща лоб, разбирал казённые фразы, я внимательно смотрел на адъютанта.

— Что значит «полная диагностика способностей»? — спросил я, хотя и так прекрасно понимал, что это эвфемизм для «полного и всестороннего изучения под микроскопом».

— Ровно то, что написано, господин Строганов, — бесстрастно ответил адъютант. — Центральная лаборатория Корпуса оснащена самым передовым оборудованием. Лучшие специалисты Империи определят точный уровень и тип вашего дара. Это необходимо для вашей же безопасности и для того, чтобы Империя могла использовать ваши таланты с максимальной эффективностью.

— И когда это… «приглашение» вступает в силу?

— Немедленно, — в его голосе не было ни тени сомнения. — Транспорт ожидает у центрального входа. Вам даётся пятнадцать минут на сборы.

— Немедленно⁈ — взорвался отец. Он скомкал бумагу в кулаке, его лицо побагровело. — Да он еле на ногах стоит! Он ранен! Какие, к чёрту, сборы⁈ Я его никуда не пущу!

Адъютант даже не удостоил его взглядом, и продолжал смотреть на меня, а я в его холодных глазах увидел скуку. Немудрено, ведь для него мой отец сейчас был лишь шумной иррациональной помехой.

— Андрей Ильич, — официальное обращение адъютанта к отцу прозвучало как удар хлыста. — Ваше беспокойство понятно, но это вопрос государственной необходимости. Можете не переживать за здоровье своего сына, о нём позаботятся лучшие врачи Империи. Ваше же вмешательство может быть расценено как… — он сделал едва заметную паузу, чтобы подобрать слова помягче, — как воспрепятствование деятельности представителя власти при исполнении. Со всеми вытекающими последствиями.

Юридически безупречная удавка. Хорошо завёрнутая в обёртку закона угроза.

— Это не приглашение! Это приказ! — заорал отец и сделал шаг к адъютанту. — Вы забираете его, как преступника! Что вы собираетесь с ним делать⁈ Ставить опыты будете над ним⁈

— Батя, тихо.

Мой голос прозвучал неожиданно так твёрдо и громко, что отец замер на полушаге, обернулся ко мне, и я увидел в его глазах ярость и бессилие.

— Кирилл, ты не понимаешь…

— Понимаю, — я медленно подошёл к нему, положил руку ему на плечо и